В журнале «Латинская Америка» опубликована речь президента Эквадора

29.01.10

В журнале «Латинская Америка» опубликована речь президента Эквадора

В журнале «Латинская Америка» опубликована речь президента Эквадора

В журнале «Латинская Америка» Института Латинской Америки Российской академии наук появилась полная версия речи президента Республики Эквадор, которую Рафаэль Висенте Корреа Дельгадо произнес 30 октября 2009 года перед студентами и преподавателями МГИМО по случаю присвоения звания ему «Почетного доктора». Приводим полный текст публикации.

Мировая экономика и гражданская революция в Эквадоре

Во время своего визита в Россию в октябре 2009 г., завершившегося подписанием ряда важных соглашений между двумя странами, глава эквадорского государства посетил МГИМО (У) МИД России, где ему был вручен диплом доктора Honoris Causa. Вниманию читателей предлагается перевод лекции, прочитанной Р.Корреа перед студентами и преподавателями престижного российского вуза в присутствии глав посольств латиноамериканских государств в Москве. Известный ученый-экономист и опытный политик рассказал о своем видении изъянов неолиберального проекта и изложил суть так называемого «социализма XXI века», к строительству которого приступили в тех латиноамериканских странах, где правительства придерживаются левой ориентации.

Ключевые слова: «алхимия» рынка, индивидуализм, некомпетентность элиты, коллективизм, социальная справедливость, отрицание догм, демократия и социализм.

В этом первом десятилетии XXI в. мы стали свидетелями политического, экономического и социального краха неолиберальной доктрины, явившейся причиной массовой гибели людей в мире. В Эквадоре и Латинской Америке в целом мы присутствуем при провале комплекса рецептов лечения этого недуга, составленного так называемым «Вашингтонским консенсусом», в котором мы, латиноамериканцы, даже не участвуем, хотя его рекомендации и были бездумно приняты нашей элитой и технократией.

Цель моего выступления — обсудить основные положения экономической теории «основного потока» и их применение в латиноамериканских странах. Исходя из своих размышлений, я постараюсь представить неортодоксальные альтернативы построения в Эквадоре и в целом в регионе нового общества, которое мы называем «социализмом XXI века».

Не часто в истории науки мы наблюдаем столь масштабную теоретическую подделку, называемую неолиберализмом, эту догму, основанную на вере, эту идеологию, которую попытались поднять на высоту науки. Неолиберальный проект основывается на том, что каждый индивидуум во всем преследует прежде всего свой интерес и удовлетворение своих потребностей, что, как утверждается, в условиях «свободного рынка» приводит к повышению благосостояния общества. Но в таком случае самореализация человека происходит вне связи с другими индивидуумами, а значит, полностью игнорируется основная черта любого человека — его общественный и исторический характер.

Таким образом, как отмечал покойный лауреат Нобелевской премии по экономике Джеймс Тобин, благодаря «алхимии рынка» мерзкий человеческий эгоизм в один миг становится основной добродетелью и каждого индивидуума, и всего общества, ибо, как говорится в сказке о невидимой руке, «преследуя свой интерес, я выполняю социальную функцию».

На подобную нелепицу, с таким энтузиазмом распространяемую в последнее время, хотел бы возразить словами величайшего мыслителя XX в. Альберта Эйнштейна: «Индивидуум может мыслить, чувствовать, прилагать усилия, работать сам по себе; но он настолько зависит от общества (физически, умственно и эмоционально), что его невозможно воспринимать или понимать вне социальных рамок». Эйнштейн утверждал, что «суть кризиса нашего времени коренится в отношениях человека и общества... Положение человека в обществе таково, что его эгоистические побуждения постоянно усиливаются, а социальные, по своей природе более слабые, быстро сходят на нет».

Гуннар Мюрдаль, получая в 1974 г. премию Нобеля по экономике, заявил, что эта награда абсолютно не годится для такой малонаучной сферы, как экономика. Тем самым Мюрдаль поставил под сомнение не только строгую научность экономики, но и ее этическую «платежеспособность». Не отрицая значимости абстракций и отбора в любом теоретическом процессе, он критиковал намеренное включение нерелевантных факторов (что он называл оппортунистическим невежеством) и опущение релевантных факторов (что он называл незаконной изоляцией) в процессе построения экономических моделей. Мюрдаль называл «ложной объективностью» так называемый «научный» экономический анализ, за которым на деле скрываются личные представления о мире, политические оценки и частные интересы. Поэтому не стоит удивляться тому, что он жестко нападал на технократов от экономики, обвиняя их в том, что они отрывают экономические отношения от их социального контекста, игнорируют социальные и политические составляющие, а поэтому обслуживают некие сиюминутные интересы.

Неолиберализм и экономическая политика, навязанные в последние годы, серьезно обострили методологические пороки экономики как «науки». Поэтому нет ничего более полезного, чем критиковать госслужащих и национальные правительства, которые в соответствии с "новой" политэкономией, испытывающей влияние неолиберального подхода, вырабатывают свои собственные планы действий, не стремясь при этом служить обществу, перед которым они в долгу. Однако признается абсолютно закономерной деятельность бюрократии и наднациональных институтов, таких, как МВФ и Всемирный банк, у которых и того меньше стимулов, чтобы делать добро и помогать нашим народам, и чьи «научные исследования» более походят на оплаченные многими миллионами кампании по идеологическому маркетингу, чем на академические работы. Нередко не имеющие родины бюрократы решали, что хорошо и что плохо для наших стран.

Приведу лишь один пример. В 1991 г. Лоуренс Саммерс, в то время глава экономического департамента Всемирного банка, писал: "Не следует ли Всемирному банку стимулировать перевод вредных производств в страны «третьего мира?». Подобный тезис он аргументировал чисто "техническими" (цена — выгода) причинами: мол, потерянные доходы из-за проблем со здоровьем значительно ниже в странах с низким уровнем заработной платы; в беднейших странах весьма невысокий уровень загрязнения окружающей среды, и поэтому некоторое его повышение, возможно, не будет столь дорогостоящим. И в конце концов, стоит больше беспокоиться по поводу проблем со здоровьем, вызываемых загрязнением среды, в той стране, где люди доживают до рака простаты, чем там, где смертность детей в возрасте до пяти лет достигает цифры 200 на тысячу.

С другой стороны, то, что рекомендуют нашим странам эти институты, к примеру, "экономическая теория", в конечном счете представляет собой господствующее мнение, которое отвечает интересам, представлениям и опыту групп и стран-гегемонов и весьма далеко от научной объективности.

Показательным примером тому являются структурные реформы, проводимые в странах Латинской Америки в последние десятилетия, направленные на минимизацию роли государства, приватизацию, либерализацию национального рынка, открытость, свободное движение капиталов, "гибкость" трудового законодательства, налоговый нейтралитет и т.д. Несмотря на явную очевидность того, что эти реформы привели к застойным явлениям в сфере производства и занятости и обострили проблемы распределения, подняв и без того высочайший в мире уровень неравенства в нашем регионе, на этих рекомендациях продолжают настаивать, объясняя причину поражения плохими условиями, а не плохой теорией.

Международная бюрократия и многие ученые надменно пытаются представить экономику как "позитивную науку", как разработанную общую теорию, одинаково пригодную, скажем, для Аргентины и Индонезии. Эта "теория", конечно, — "теория" рынка; ее критикуют, но незначительно, это как бы критика парадигмы изнутри, а не парадигмы как таковой.

Знаменитая "невидимая рука" Адама Смита, т.е. тезис о том, что при определенных условиях равновесие рынка оптимально для общества, является центром сегодняшней экономической мысли. Однако вновь дают о себе знать пороки, скажем, "незаконная изоляция". Только в идеальном мире совершенной информации, где нет ни власти, ни частной собственности, а есть гонка потребления и социальная исключенность, рынок мог бы привести к максимизации благосостояния общества. Но возвращаясь к действительности, существующей в экономике и обществе, где подобное настолько невероятно, что оказывается лишь идеалом или просто фантазией, ортодоксальные экономисты получили бы, очевидно, желаемый конечный результат. Таким образом, если точные науки, такие, как физика, ставят перед собой цель доказать, что окружающий мир — это не вакуум, где не действуют никакие силы, то господствующая ныне экономическая "теория" сделала все, чтобы доказать нам, что мир развивается в социальном, политическом и культурном вакууме. Перефразируя Джона Кеннета Гэлбрейта, можно сказать, что экономическая доктрина затуманила способность экономистов к пониманию сути вещей.

Но хуже другое. Идеология свободного рынка с ее псевдопозитивизмом уже несет в себе многие социальные крайности, которые противоречат смыслу существования экономической науки. Это, как говорил Тобин, "придает рациональность индивидуалистскому эгоизму, гарантируя тем, кто его исповедует, прежде всего возможность накапливать материальные богатства и одновременно чувствовать себя благородными патриотами, проповедуя теорию обогащения государств и народов в стиле Адама Смита". Последствия подобной легитимизации индивидуалистского эгоизма — худшее, что нам в Латинской Америке оставил неолиберализм, где говорить об ответственности и общественном сознании практически стало анахронизмом, поскольку, как гласит "евангелие" рынка, разумный индивидуум, преследующий цели личного обогащения, тем самым выполняет свою общественную функцию. Все это привело к утере личностных ценностей и социальной сплоченности, без которых, независимо от действующей экономической модели, ни одна страна в мире не может развиваться.

Поиск методов достижения благосостояния общества заставляет нас изыскивать наиболее эффективные способы удовлетворения индивидуальных и общественных потребностей, но одновременно требует оценки этих потребностей. Однако псевдопозитивизм господствующей экономической мысли препятствует обсуждению этого вопроса. Другими словами, под предлогом "главенства потребителя" — все, что потребитель ищет, то ему и нужно, — проводится идея о том, что вовсе не следует задумываться о том, как появились эти потребности, идет ли речь о нехватке чего-либо или просто о желании иметь. Многое, конечно, о происхождении тех или иных потребностей могли бы сказать такие науки, как социология, общественная психология и антропология, предлагая механизмы, препятствующие появлению абсурдных потребностей, и тем самым помогая более эффективно выполнять основную цель экономики — достижение общественного благосостояния.

Чтобы оправдать индивидуализм и отсутствие понятий о ценностях, теория рынка делает упор на следующем: если два разумных партнера, обладающие соответствующей информацией, по собственной воле производят взаимообмен, то оба получают выгоду (знаменитый англосаксонский тезис "better off"), а значит, никто не должен вмешиваться в этот процесс. Приведу простой пример, дабы показать несостоятельность такого довода. Предположим, что красивая девушка потерялась в пустыне и умирает от жажды. Неожиданно появляется кавалер, который предлагает ей воду при условии, если она вступит с ним в интимную связь. Для девушки допустить до себя мужчину — меньшее зло, чем умереть, а для кавалера интим с ней — значительно ценнее, чем вода. Таким образом, если следовать канонам неолиберального фундаментализма, то получается, что два "разумных партнера" осуществляют сделку и оба "не в накладе" (better off), а поскольку обмен был совершен по доброй воле и при наличии у обоих соответствующей информации, то здесь уже нет места ни понятиям о ценностях, ни необходимости каких-либо коллективных действий. Однако любой человек, воспитанный на принципах морали и этики, воспринял бы такую ситуацию как нетерпимую: тот, кто злоупотребляет своим положением и силой, должен быть осужден обществом. Собственно говоря, так и происходит в любом цивилизованном обществе. Вопрос не в применении понятий о ценностях и не в осуществлении коллективных действий — абсурдно претендовать на научный позитивизм, когда речь идет о простой идеологии.

С другой стороны, рыночная теория ограничивается лишь изучением производства, обмена и потребления товаров, т.е. того, что имеет денежную стоимость. А это серьезно сужает рамки экономического анализа. Кроме того, в поисках способов повышения эффективности производства товаров эта теория оставила в стороне социальные блага, которые не имеют четко выраженной стоимости, но по сути, несомненно, являются важнейшей и необходимой составляющей развития. Но даже и при таком подходе нельзя забывать, что денежное выражение стоимости отражает степень предпочтения того или иного товара и платежеспособность участника рынка. Приведу пример. Знатоку искусства понравилась картина стоимостью 1 тыс. долл., но его ежемесячный доход составляет лишь 500 долл., поэтому он отказывается от покупки. А другой человек, абсолютно не разбирающийся в живописи, но зарабатывающий ежемесячно 10 тыс. долл., покупает картину, не задумываясь. Встает вопрос: можно ли отдать предпочтение тому, кто оказался способен заплатить больше? Вовсе нет. Просто он обладал большей покупательной способностью.

Таким образом, и особенно это касается стран с наихудшим распределением доходов, включая латиноамериканские, самые ненужные товары могут иметь высокую денежную стоимость не потому, что они необходимы, а лишь по той причине, что для потребителей с высокими доходами не составляет никакой проблемы заплатить высокую цену. Поэтому нередко мы сталкиваемся с ситуацией, когда и без того ограниченные средства направляются на производство предметов роскоши, поскольку они стоят дорого, но при этом не остается средств на удовлетворение самых необходимых потребностей. Иными словами, даже в условиях господствующей модели рынок с неправильным распределением доходов представляет собой угрозу.

В конечном счете, что касается значимости и цены, остается только удивляться тому, насколько незначительное место в нынешней экономической теории занимает проблема бедности в мире. К примеру, государства Амазонии — это "легкие" нашей планеты, они дают самое необходимое для продолжения жизни. Но этот их "товар" не имеет денежного выражения, а поэтому они продолжают оставаться бедными. Если бы развитые государства должны были бы им платить за производство жизненно необходимого для всех товара, заменив существующую экономическую логику принципами справедливости, то развитым странам пришлось бы направить на это огромные средства, которые и помогли бы навсегда покончить с нищетой в Амазонии. Однако, к сожалению, считается, что все эти понятия компенсации, справедливости, солидарности и т.д., будучи "нормативными", не следует относить к вопросам экономики, очевидно, дабы не приклеивать к ней ярлык ненаучной теории.

Говоря о глобализации и международной торговле, как отмечал Ха Джу Чанг, "энтузиазм" развитых стран в отношении "невмешательства" ("laissez faire") абсолютно понятен. Ведь они, достигнув высокого технологического порога и став по этой причине непобедимыми в плане конкуренции, только выигрывают от либерализации торговли, а поэтому стимулируют ее всеми возможными способами. Конечно, это делается во имя победы "космополитической доктрины", хотя и путем жестких протекционистских мер, что, собственно, и позволило им добиться нынешнего "звездного" положения. Именно поэтому лауреат премии Нобеля по экономике 2001 г. американец Джозеф Стиглиц говорит: "Делайте то, что мы сделали, а не то, что мы проповедовали".

Если энтузиазм развитых государств в отношении либерализации торговли вполне объясним, то как понять латиноамериканский истэблешмент, который так откровенно за нее ратует? Мне представляется, что существуют по крайней мере три гипотезы на этот счет. Во-первых, есть фундаменталисты, для которых свободный рынок является целью сам по себе, а не средством достижения развития. Во-вторых, это некомпетентный волюнтаризм наших элит и технократии, неспособных критически оценить навязываемую сторонниками "Вашингтонского консенсуса" идеологию. В-третьих, как и в любой игре, есть те, кто получают огромные барыши от либерализации торговли, и те, кто от этого проигрывают. Однако всех их объединяет одно: отсутствие воли или неспособность разрабатывать собственные национальные проекты развития. Поэтому нам необходимо возродить и обновить социальное и экономическое мышление в Латинской Америке.

«Социализм XXI века»

К счастью, сегодня и в нашем регионе, и в мире в целом дуют новые ветры. После десятилетий угнетения, включая интеллектуальное, народы постепенно обретают решимость самостоятельно мыслить и вершить свое будущее. Речь идет о том, что мы назвали "социализм XXI века". В центре этой новой системы мышления — человек, реализующий себя в обществе на принципах солидарности. Если история нас чему-то и научила, так это тому, что везде и всегда достижение справедливости, равенства и счастья требует конкретных действий, приложения очень "видимых" рук.

"Социализм XXI века" взял лучшее из теории традиционного социализма, критически осмыслив при этом те догмы, которые исторический опыт опроверг, хотя в умах немногих они еще и вызывают ностальгию. Методологически эта теория опирается на принципы, а не на модели. Среди основных — глубокий гуманизм, строгое соблюдение этических норм, приверженность демократии. На этой основе мы вырабатываем идеи, отвечающие условиям современной действительности. Чужие рецепты или якобы неизменные модели, к которым нас приучили традиционный социализм и неолиберализм, нам не нужны.

Социалистическая теория XXI в. постоянно совершенствуется. При этом самой большой ошибкой, по моим представлениям, было бы отсутствие критического подхода. В политике догматизм нанес огромный вред народам. Нас многие обвиняют в том, что "социализм XXI века" есть не что иное, как аморфная масса идей. Вероятно, они в чем-то правы, поскольку эта теория только зарождается, еще не устоялись все понятия, она ищет себя, да к тому же эта теория не единственная. Но мы предпочитаем искать и найти правильный ответ, пусть пока не на все вопросы, чем, как в случае с неолиберализмом, точно ошибиться.

Важнейшим атрибутом данной теории является то, что она постоянно адаптируется к меняющейся действительности в странах и регионах. Если мы признаем и уважаем самобытность каждого общества и каждой культуры, то должны понимать, что универсальные рецепты и любые попытки стандартизации не только невозможны, но и нежелательны. Исходя из этого в Эквадоре мы разрабатываем созидательную освободительную программу, способную противостоять неолиберализму и одновременно не допустить повторения изжившей себя практики.

Почему в XXI в. мы вообще говорим о социализме? Потому что эта теория опирается на те же фундаментальные принципы, что и классический социализм. Прежде всего, это главенство человека и его труда над интересами капитала. Уже по одной этой причине "социализм XXI в." является полной противоположностью неолиберализму. Если за мрачные годы господства неолиберальных идей в жертву был принесен рабочий класс, который превратили в простой инструмент наращивания капитала, то для нас труд человека — не только один из факторов производства, а его важнейшая цель.

"Социализм XXI века" и традиционный социализм едины в оценке важности коллективных действий, что противоречит неолиберальной апологии индивидуализма как движущей силы общества. В то же время коллективное действие общества осуществляется через его институализированное представительство, т.е. через посредство государства, что, несомненно, доказывает важнейшую роль этого института для достижения целей развития общества.

Мы не "государственники", но и не настолько наивны, чтобы сводить роль государства к минимуму, как предлагали сторонники "Вашингтонского консенсуса". Признавая необходимость коллективных действий и роль государства, мы, естественно, должны признать и необходимость планирования, столь незаслуженно забытого во время длинной и печальной ночи неолиберализма. Национальный проект, предусматривающий изменения во властных отношениях внутри общества, требует четкого представления о целях и судьбах этого общества.

"Социализм XXI века" и традиционный социализм одинаково подходят к вопросам производства социальных благ, отдавая приоритет их потребительской, а не меновой стоимости. А это означает, что направление средств в самые необходимые сферы производства должно осуществляться при решающем участии общества, поскольку рынок направит их на создание таких благ, которые будут иметь высокую цену, но это не то же, что высокая социальная ценность.

"Социализм XXI века" и традиционный социализм совпадают в понимании справедливости в самом широком смысле этого слова: социальная, региональная, этническая, справедливость в отношениях между полами и поколениями. Это основополагающий момент, поскольку Латинская Америка — самый "неравноправный" регион на планете. А проводившаяся сторонниками неолибарлизма политика по дерегулированию лишь усилила неравенство в странах нашего региона.

Но есть и некоторые отличия между "социализмом XXI века" и традиционным социализмом. Одно из них уже было отмечено: мы опираемся на принципы, а не на модели. Отвергаем чужие рецепты и догмы. Полагаем, что уже преодолели диалектический материализм, который неизбежно приводил к неприемлемой социальной телеологии. Считаем, что любая попытка объяснить элементарными законами, иногда и вовсе упрощенно, столь сложное явление, как развитие человеческого общества, обречена на поражение.

Другим важнейшим постулатом диалектического материализма является учение о классовой борьбе и необходимом насилии, с помощью которого должны разрешаться противоречия. Мы же насилие отвергаем и полагаем, что в XXI в. единственным достойным оружием может быть лишь воля избирателей. Именно их голоса, поддержка всего эквадорского народа позволили нам одержать победу в семи следовавших друг за другом избирательных процессах.

Мы убеждены, что в наше время никто не может утверждать, что огосударствление средств производства является наилучшим способом достижения благосостояния общества. В этом — коренное отличие между старым социализмом и "социализмом XXI века". Согласно традиционному социализму, чтобы покончить с эксплуатацией труда, необходимо ликвидировать частную собственность. Мы не верим в необходимость полного огосударствления средств производства, за исключением, конечно, стратегических отраслей, но мы сторонники демократизации всех средств производства, другими словами, их справедливого распределения, ибо концентрация всех средств в руках немногих представляет собой один из основных источников неравенства.

И, пожалуй, самая большая ошибка традиционного социализма состояла в том, что он никогда не соперничал с капитализмом в его понимании развития, просто предлагал более действенное и справедливое средство достижения тех же целей: массовое потребление, индустриализация, накопление. "Социализм XXI века", наоборот, предлагает иное понятие развития, подразумевая под этим достойную жизнь для всех и каждого, расширение свобод и возможностей для человека в гармонии с природой, сохранение на века человеческой культуры. Другими словами, принцип достойной жизни, о которой говорили еще наши предки, закреплен в новой Конституции Эквадора. "Можно сказать, что мы намекаем на утопию, — говорит любимый нами уругвайский писатель Эдуардо Галеано, — но без нее нет ни горизонтов, ни будущего, ни судьбы. Утопия всегда на горизонте: я делаю два шага, и она отдаляется на два шага, а горизонт удаляется на целых десять шагов. Так для чего же нужна утопия? Для этого она и нужна: чтобы идти вперед".


605
Распечатать страницу