Юрий Дубинин: «Переговоры не терпят шаблона»

10 декабря 2008

Юрий Дубинин: «Переговоры не терпят шаблона»

Интервью проекту «Лица МГИМО»: Дубинин Юрий Владимирович, Чрезвычайный и Полномочный посол, профессор, кандидат исторических наук, профессор кафедры дипломатии (в декабре 2008 года).

Фамилия Дубинина на слуху у многих даже далеких от мировой политики людей. Учиться у него – большая удача. В редком учебнике можно найти что-нибудь подобное…

Он был заместителем министра иностранных дел РФ, работал Послом в Испании, США, Франции и Украине. Постоянный представитель при ООН и в Совете Безопасности, заслуженный работник дипломатической службы РФ, кандидат наук, профессор – этот список можно продолжать и продолжать. И при всем этом – поразительная доброжелательность и участие к собеседнику, открытость и ни капли снобизма. А главное – щедрость, с которой он готов делиться поразительными историями из своей практики и из жизни.

В интервью «Лицам» дипломат рассказал о многом: как он нашел свое призвание и молодым человеком уехал из Ростова-на-Дону в столицу – постигать основы международных отношений, как завоевывал доверие американцев, будучи послом СССР в США, когда стал преподавать в МГИМО и написал свою первую книгу… Но обо всем по порядку.

Юрий Владимирович, давайте начнем с истории Вашего знакомства с МГИМО. В 1954 году Вы закончили Университет (тогда еще институт), а как Вы сюда поступали?

Мое детство – это война, большая беда для нашего народа, и в то же время беспримерный его подвиг, энтузиазм победы. Экстремальная ситуация. Она побуждает искать возможность быть сопричастным к чему-то значительному. Международные дела привлекали меня уже потому, что оттуда она пришла – та большая беда, да и после победы все, что с ними было связано, воспринималось с острым интересом. Вот и возникал у меня перед окончанием школы вопрос, что возможно там могло бы быть поле для профессии и широкой, и полезной, и в чем-то загадочной, что для молодости совсем немаловажно. Только я не знал, каким образом это реализовать, потому что жил не в Москве, а в Ростове-на-Дону. Совершенно случайно я узнал, что есть такой вуз – тогда еще сравнительно молодой, – Московский государственный институт международных отношений – и захотел туда поступить. Товарищи советовали мне не браться за это. Говорили, что этот институт, наверное, закрытый, элитарный и незачем из провинции направлять взоры в его сторону. А знакомые моих родителей (сами отец и мама ничего общего с международной деятельностью не имели, отец – строитель, а мать – агроном), говорили, что элитарный не только институт, но и сама возможная деятельность. В дипломатию пришельцу из донских степей дорога не проложена. Там есть свои люди, и даже в случае поступления, никакое дальнейшее интересное продвижение для меня невозможно. Но отец, оказавшись в Москве, узнал у одного студента МГИМО (будущего знаменитого журналиста Олега Игнатьева) о некоторых подробностях. Тот к тому же любезно написал мне об институте пространное письмо. Вот и отправил я в МГИМО вопрос, что да как. А МГИМО неожиданно для всех моих товарищей ответил: пожалуйста, приезжайте, проверим вас по иностранному языку (у меня была серебряная медаль, больше ничего сдавать было не нужно), только вот общежития у нас нет, не взыщите.

На встречу с приемной комиссией я пришел в рубашке с короткими рукавами, украшенной значком альпиниста первой ступени. Вообще со спортом мы тогда очень дружили. Я помню Ростов после освобождения от фашистов. Это был полностью разрушенный город. В школе замерзали чернила. Но одними из первых были восстановлены спортивные залы, и вот в этом встававшем из руин городе молодежь активно занималась спортом. Мне привелось лазить по горам. Любой спорт – это всегда проба своих возможностей, но в альпинизме все очень наглядно: когда ты оказываешься на вершине, перед тобой открываются виды, которые доступны только тем, кто не остановился перед трудностями восхождения.

У комиссии мой значок вызвал интерес, завязался разговор. Меня приняли и отнеслись при этом как-то очень хорошо. Скажу честно, я тогда плохо представлял, что такое дипломатия. Но сама учеба была очень увлекательной. Я стал студентом международно-правового факультета. Право у нас вели корифеи: профессор Крылов – он был членом международного суда, и профессор Дурденевский, который участвовал в подготовке Устава Организации Объединенных Наций. Это были специалисты высочайшего класса, я им был благодарен на протяжении всей своей практической деятельности.

Учился я с увлечением. Был сталинским стипендиатом. Рассчитывал, что смогу поступить в аспирантуру, стать преподавателем, о чем и сказал на распределительной комиссии. А директор (ректорами руководители МГИМО стали называться позже)  мне на это ответил:

– Это от вас не уйдет. Сейчас важно другое.

Я насторожился.

– Что значит другое? – молодой был, петушистый.

– Язык надо учить.

– Как язык? Ведь у меня же пятерка.

– Поэтому и надо. Мы вам предлагаем пойти на курсы усовершенствования иностранных языков, серьезно поработать там. Не пожалеете.

Вот такой был сюрприз.

С чем этот «сюрприз» был связан?

После смерти Сталина наша страна стала иначе подходить к международным делам, проявляя все большую активность. Мы выступили инициаторами проведения конференции по Индокитаю, где шла кровавая колониальная война. Эту инициативу поддержали, и конференция положила конец войне – наш первый большой успех. Вернувшись с переговоров, наши дипломаты доложили: вроде бы все хорошо, но у нас нет людей, как следует знающих иностранные языки. Во времена сталинской конфронтации языковой подготовкой занимались мало, и практики особой не было. И тогда «наверху» приняли решение: отобрать сто человек из очередного выпуска МГИМО и посадить их изучать языки.

И какой язык Вы стали совершенствовать?

Французский. Шесть часов в день, пять дней в неделю – только язык, но с широким подходом: литература, живопись, история Франции – все на иностранном языке. Но вот, что странно: за все время я не видел не только ни одной преподавательницы французского происхождения, но даже тех, кто хоть однажды побывал в этой стране.

Позднее из нашей «языковой сотни» отобрали половину, а затем разделили нас на несколько групп по пять-семь человек. Дали каждой группе по преподавателю, и в качестве первых студентов нашей страны отправили завершать образование в столицы разных государств с обязательным условием – посещать учебные заведения, где мы можем совершенствовать язык. Ходить в театры, кино, на спортивные соревнования – везде, где слышна французская речь. В злачные мечта, конечно, ходить не рекомендовали: чему, мол, хорошему с точки зрения языка там можно научиться?

Средства на это выделяло государство?

Да, нам всем назначили зарплату стажеров посольства – это были очень приличные по тем временам деньги. Послу было дано предписание, чтобы он нас использовал по работе не более, чем по полдня, оставляя свободное время на погружение во французскую жизнь.

Мы приехали, отправились на занятия в Сорбонну. Первые студенты из-за железного занавеса, молодые люди, и, конечно, интерес к нам был большой. Занятия вела француженка примерно нашего возраста. Она стала проверять наши знания, чтобы понять, что следуют в дальнейшем отрабатывать на уроках, а после проверки сказала: «Вижу, углубляться в изучение грамматики нам нет смысла, у вас эти знания есть. Давайте просто разговаривать». Вот какие преподаватели у нас были в Москве, ни разу не побывавшие во Франции. В конце концов, мы закончили учебу и получили сертификаты, дающие право преподавать французский язык повсюду в мире за исключением…

Франции?

Да, Франции, совершенно верно.

Сергей Виноградов – тогдашний посол – очень любил молодежь. Он лично присматривал за нашими делами, давал нам всякого рода задания, например, сопровождать каких-нибудь высокопоставленных лиц и переводить им. Помню, так я поработал с первой делегацией наших кинематографистов, в том числе со знаменитым Николаем Черкасовым. Были и другие задания: например, съездить в Шампань и купить шампанского для приемов, ничуть не уступающего по качеству самым известным во всем мире маркам, но не по той цене, что в Париже, купить его прямо у крестьян.

Очень скоро мы стали незаменимыми в посольстве. Перед Москвой был поставлен вопрос о том, чтобы четверых из нас оставили для работы в посольстве. Так я стал работником Министерства иностранных дел и никогда не поддавался ни на какие соблазны поменять место работы.

Вы сразу получили какое-то особое назначение или продолжали работать на тех же условиях?

Посол стал распределять, кто чем займется из нашей четверки. Меня определили в группу культуры. Я был возмущен! Один мой товарищ получил предписание работать во внутриполитической группе, другой – во внешнеполитической. Это очень серьезные участки, а мой, мне казалось, – так… Правда, одному из нас вообще поручили протоколом заниматься, а это, по-моему, было еще хуже. Но несчастье товарища меня, конечно, не утешило. Я пробовал каким-то образом выражать свое недовольство, однако на это не обратили внимания. Мне сказали: «Мы сейчас специального советника назначаем в посольстве, который будет целиком заниматься вопросами культуры. Как же вы можете не оценивать значение такой работы?». И я стал работать по предписанию и увидел, что из-за своей «зелености» неправильно все понимал. Культура – это самое увлекательное! Я ближе познакомился с театром, кино, с ведущими деятелями культуры Франции, с ее богатой культурной жизнью. С тем же Ивом Монтаном, который был кумиром нашей страны. Для вас это – вчерашний день, а раньше за одно прикосновение к Иву Монтану люди у нас могли отдать полмира. Кроме того, мне для этой работы не требовались никакие ранги и должности. Простой карточки с фамилией и пометки «Культурная группа» было вполне достаточно. В итоге лучшего я себе не мог и представить. Во Франции интерес к нашей стране был большой, да и наш интерес к ней все больше возрастал. Это открывало широкие возможности для инициативы.

И все продолжало развиваться так безоблачно?

Нет, конечно. Жизнь дипломата полна самых невероятных зигзагов.

В то время, когда я с увлечением работал стажером в культурной группе посольства в Париже, из Москвы пришло указание предложить мне подать документы для поступления на работу в секретариат ЮНЕСКО. В 1954 году СССР вошел в эту организацию. Необходимым было наше участие в ее деятельности.

Вместе с тем, наше внедрение в Секретариат этой организации, то есть в постоянный рабочий орган, оказалось проблемой крайне трудной. Долго в Секретариате не было ни одного сотрудника из нашей страны. Поэтому одной из главных задач первого этапа нашего присутствия в Организации стала борьба за продвижение в Секретариат советских граждан.

Интересы Советского Союза при ЮНЕСКО представлял в то время Владимир Семенович Кеменов. Он быстро приобрел славу самого блестящего оратора из всего международного сонма деятелей, вращавшихся вокруг ЮНЕСКО. Вот он-то и бился над продвижением советских кандидатов в международные служащие, но к моменту, когда моя судьба начинала перекрещиваться с ЮНЕСКО, ему удалось заполучить лишь две скромные должности с профессиональным рангом «П-3». Даже в секции русских переводов – казалось бы! – не было ни одного человека, приехавшего из Москвы. Туда-то, на должность «П-2» и прочила меня вместе с сокурсником Юрием Кривцовым Москва. Его – с английским языком, меня – с французским.

Кандидатов Советский Союз предлагал много, но их отводили либо из-за несоответствия послужного списка критериям вакантной должности, либо потому, что их знание языка оценивалось как недостаточное, либо, наконец, в силу того, что, как утверждалось, они проваливались на экзаменах. Этими аргументами и отбивал генеральный директор ЮНЕСКО американец Эванс упреки Кеменова в том, что первый не допускает советских граждан в лоно вверенного ему Секретариата. Видимо, поэтому в Центре и решили запустить в дело молодежь.

Борьба за советское присутствие в Секретариате была, конечно, сама по себе задачей важной. Я это хорошо понимал, но сознание протестовало обычным общечеловеческим аргументом, когда кому-то чего-то не хочется: причем тут я?! Предложение я воспринял, как наказание, взывал о пощаде, но посол Сергей Виноградов пояснил мне, что он старался меня отбить, однако на последнее свое возражение получил из Москвы окрик от министра с замечанием, что в посольстве, видимо, не понимают значения международных организаций для нового разворота нашей внешнеполитической деятельности.

– Так что, Юрочка, мне тебя не хочется терять, ты работаешь хорошо, но иди подавай заявление и, как получишь приглашение на экзамены, отправляйся их сдавать.

Ободренный комплиментом, я заметил, что экзамен можно ведь легко провалить. «Ради работы в посольстве, – добавил я, – я готов на это».

Но Виноградов строго посоветовал не портить мнение о себе.

– Молва, – сказал он нравоучительно, – поважнее писаных характеристик. Раз уж так получилось, экзамены ты должен сдать достойно. И не забывай, что еще молод и впереди у тебя может быть немало интересного.

Что тут возразишь? Я отправился выполнять предписанное. Вскоре пришло приглашение от Секретариата. На экзамены. Получил я его через комиссию по делам ЮНЕСКО в Москве. Все как положено. И приписка из Москвы: доложить, как все пройдет.

Экзамен был организован в помещении штаб-квартиры ЮНЕСКО. Абитуриентов собралось больше ста пятидесяти, и все они претендуют на два (только два!) вакантных места в секции русских переводов. Огромный зал. Каждому по столу. Закодированная папка призвана продемонстрировать полную беспристрастность. С меня требуется перевести на русский язык два текста с французского – один общеполитического характера, другой специализированный, юридический. Я это сделал. Доложил Виноградову, что действовал, как он сказал, то есть постарался написать работы качественно.

Одна к этому доверительная деталь: Кеменов добился, чтобы в экзаменационную комиссию, в ту, что будет просматривать работы, был включен один из уже попавших в Секретариат наших граждан, а нам с Юрием Кривцовым было сказано дать этому сотруднику образцы наших почерков. Так что поговорку «доверяй, но проверяй» мы знали и пускали в дело пораньше Рональда Рейгана. Нашего сотрудника к работе комиссии подпустили лишь на заключительной стадии, когда другими членами комиссии был произведен отбор нескольких работ, которые, дескать, только и заслуживали внимания советского работника. Пояснили ему: вы, мол, человек занятый, что же вам читать гору безграмотных бумаг. Но работ, которые писали я и Кривцов, среди представленных вниманию советского сотрудника не оказалось. Пришлось и ему заняться дипломатией. Просмотрев показанные ему работы, он заявил, что как член комиссии, хотел бы для очищения совести бросить взгляд и на макулатуру. Как рассказывал мне потом сам этот работник, найти мою работу не стоило труда уже потому, что на ней не было никаких пометок цветного экзаменаторского карандаша. Нашел он и работу Юрия Кривцова по тому же признаку. Прихватив для маскировки еще две-три, где поправок было поменьше, чем в других, он попросил экспертов – их возглавлял руководитель секции русских переводов ЮНЕСКО (был среди экспертов и официальный переводчик Кэ д'Орсэ князь Андронников), – пояснить, почему эти работы оказались в отвале. В мою работу руководитель секции русских переводов долго всматривался и в конце концов сказал, что ее пороком является неправильное словообразование: «Абитуриент вот употребил слово "целенаправленный", а такого слова ни в одном толковом словаре мы не нашли, да и никто в секции его никогда не слышал». Наш работник поинтересовался, имеются ли у экспертов другие замечания по моей работе. Ответ был отрицательный. Они признали, что все остальное в порядке. Работы оценивались по стобалльной системе; и наш работник, засвидетельствовав своим авторитетом человека «оттуда» – из страны языка, что слово «целенаправленный» вполне приемлемо для современного словоупотребления, спросил, не будет ли у членов комиссии возражений, если моей работе будет выставлена оценка «100». Возражений не последовало. Тем же кончилось и обсуждение работы Юры Кривцова. Других «сотен» не оказалось. Результаты деятельности экзаменационной комиссии были отправлены в комиссию мандатную, которой и надлежало принять решение о моей работе в ЮНЕСКО.

Новости эти я (с учетом моего нежелания покидать посольство) расценил, как удручающие.

Вскоре последовало приглашение предстать перед мандатной комиссией.

Комиссию возглавлял директор департамента публикаций ЮНЕСКО Делавне, вокруг него расположилось целое созвездие чиновников рангом пониже. Подчеркнуто вежливый прием, комплименты моему французскому языку, прочее протокольное обрамление, которое закончилось скользко-сладеньким поздравлением с успехом на экзаменах и... сообщением о занесении меня в список-резерв ЮНЕСКО. Вот уже и тянется ко мне готовая для трепетного прощального пожатия рука директора.

Ситуация неожиданная.

– Какой список, какой резерв? – спрашиваю я.

– Так это на случай всякой возможной временной работы. Случись, например, Генеральная конференция или что-то текущее. Мы направим вам приглашение. Вы нам понравились, и мы не хотели бы терять вас из виду.

Во мне возникает вихрь противоречий. Кажется, сбывается то, на что я уже перестал и надеяться: есть шанс пустить ЮНЕСКО побоку и продолжить работу в посольстве. Но, с другой стороны, разве допустимо такое обращение с кандидатом из нашей страны. Пока еще совсем спокойно я заявляю:

– Господа, я не безработный, я сотрудник советского посольства и не ищу от вас никаких милостей, тем паче временных подработок. Прошу вас ни в какие листы ожидания меня не включать. Меня интересуют результаты моего экзамена.

– Нет, это мы вас просим не отказываться...

– Оставим это. Каковы результаты моего экзамена? Я имею право знать это.

– Удовлетворительные, но просим...

– Сколько баллов?

– Особенно хороша работа по правовому тексту. У вас, видимо, специальное юридическое образование, не так ли?

– О моем образовании сказано в анкете. Какой у меня балл?

– Высокий, но мы не обязаны давать отчет.

Атмосфера накаляется.

– Пусть так, тогда какие претензии по экзаменам?

– Дело не в претензиях по экзаменам.

– В чем же?

– Ну, вот вы не знаете английского языка, а у нас много документов на английском.

– Вот ваше приглашение на экзамены, господа. Вы знали, что я английским не владею, и никаких оговорок не сделали. Покажите мне положение Устава, из которого было бы видно, что знания двух рабочих языков Организации – русского и французского, – недостаточно для того, чтобы быть принятым на работу в ней.

– Молодой человек, вы забываетесь...

– Нет, я просто хочу информировать Москву о причинах, почему мне отказано в работе.

– Мы письменно охарактеризуем вас Москве, как прекрасного профессионала, если хотите, мы скажем это и вашему послу...

– Я не нуждаюсь в ваших характеристиках, я хочу знать свою судьбу в ЮНЕСКО.

– Ну, так знайте, – выходит из себя Делавне, – у вас нет и не будет судьбы в ЮНЕСКО!

Я встаю.

– У меня последняя просьба. Но настоятельная. Сообщите мне это ваше решение письменно. Вы письменно пригласили меня на экзамены. Так же письменно прошу дать ответ с обоснованием вашего решения, любого, какое вы сочтете необходимым. Прощайте.

Задачу, конечно, я навесил на Секретариат не простую: одно дело отказать устно, другое – подписать бумагу, которая в сложившихся условиях действительно должна была войти в противоречие с Уставом.

Мчусь на крыльях в посольство.

Я доложил, что задание выполнено, выполнено как предписывалось, т.е. экзамены сданы хорошо, но на работу я не принят по причинам от меня независящим. Для меня это наилучший результат: я свободен и, значит, смогу продолжить работу в посольстве. Мои друзья в посольстве тоже удовлетворены и обещали договориться с Виноградовым, как все это получше сообщить в Москву. Но уже через пару часов все они в изменившемся настроении и рассказывают мне, что дело оборачивается непредвиденным образом. Кеменов, с которым провел разговор Виноградов, категорически воспротивился идее закрыть эту историю. Для него это оказалось уникальной возможностью дать бой Эвансу по кадровым вопросам. Случай был идеальным: необъективное отношение к кандидату было вопиющим. К тому же на носу очередное заседание Исполнительного совета ЮНЕСКО.

Увы, перед этим вынуждены были склонить голову все мои защитники.

И бой был дан. Бой, видимо, серьезный.

Несколько недель спустя посольство давало прием по случаю закончившейся сессии этого самого заседания Исполсовета ЮНЕСКО. Много людей. Кто-то из наших подошел ко мне.

– Юра, тебя усиленно ищет какой-то господин. Он сейчас в Зеленом зале. Очень хочет повидаться.

Отправляюсь в Зеленый зал. Боже правый! Так это же Делавне – тот самый председатель мандатной комиссии, который навсегда распрощался со мною. Он в высшей степени любезен и быстро переходит к главному:

– У нас возникла небольшая неясность в оформлении вас на работу в ЮНЕСКО. Нет, нет, чисто техническая. Как вам будет удобно поступать в нашу организацию: из Москвы или из Парижа. Где вы работаете сейчас? В посольстве? Это, конечно, деталь, но все-таки оплата багажа, билетов. Мы хотели знать, как вам будет угодно. Это ваше право...

– Из Москвы, господин Делавне, из Москвы. Я съезжу в отпуск, и потом дом-то мой там...

– Очень хорошо. Мы так и поступим, не позднее завтрашнего дня все необходимые документы будут у вас. Да! Чуть не упустил главное: первого ноября открывается сессия Генеральной конференции ЮНЕСКО. В Дели. Мы очень рассчитываем на вас.

– Буду, буду. Непременно буду.

Судьба! Но никогда не надо спешить жаловаться на нее, особенно когда тебе всего двадцать шесть лет. В ЮНЕСКО я проработал три года. Получил два повышения и предложение подписать постоянный контракт. От предложения отказался. Причина простая – я уже познал вкус работы в посольстве.

Вы были послом в Париже, Мадриде, Вашингтоне и даже в Киеве – набор приоритетов и проблем совершенно разный, но Вы получали назначение и начинали работать. Как у Вас это получалось?

Видите ли, в этом деле есть некий стержень. Конечно, в отношении к каждой из этих стран наши подходы разные. Есть и культурные различия, да и масштаб неодинаковый. Но стержень для дипломата один – интересы собственной страны. Это главная его директива. Она в сознании, в сердце, в крови дипломата. Это нить Ариадны, которая помогает правильно вести себя в самых разных ситуациях. Наша политика выходила из стагнации, она расправляла крылья. Ее нужно было просто преломлять с учетом обстановки в конкретной стране или в международной организации.

Что касается судьбы дипломата, то она далеко не всегда и не во всем зависит от него самого. Конечно, уровень подготовки, профессионализм, личные качества – очень важные компоненты, но где и как долго вы будете работать, в конечном счете решает руководство. У меня получилось так, что начиная с той самой мандатной комиссии в МГИМО, когда мне сказали «это от вас не уйдет», и до последнего назначения на место посла в Киеве, я никогда ни одной должности сам для себя не выбрал. Меня вели профессия, обстоятельства и, может быть, какой–то перст, о котором так увлекательно написал Коэльо в знаменитой своей книге «Алхимик».

Во всяком случае, «в начале  было слово» – я был переводчиком бесед Хрущева с де Голлем. Потом работа по развитию отношений с Францией. Большая школа. Потом подготовка Хельсинкского заключительного акта и дальше-дальше к прекращению холодной войны. Я и несколько моих товарищей оказались у истока ручейка, воды которого пронесли нас через события последних пятидесяти лет. Когда меня назначали на работу в США, я спросил у министра: «Почему именно я?». «У вас, – говорит, – опыт большой». Вот и весь разговор. Думаю, имелся в виду опыт, подходящий как раз для того, чтобы бороться за наши интересы не в условиях конфронтации, а в ходе открытого диалога, когда надо строить новые отношения.

Я проработал по Франции более двадцати лет, после чего меня направили в Испанию. А я из испанского языка только «bessame mucho» знал. А через семь лет посылают в Нью-Йорк, потом в  Вашингтон, потом снова в Париж, и, в конце концов, в Киев. Я понял, что очень важно, приезжая в новую страну, суметь почувствовать ее, понять менталитет людей. Попав в Испанию я, например, прежде всего, попросил, чтобы мне принесли школьный учебник истории. Ведь для того, чтобы понять, что думают люди взрослые, очень полезно посмотреть, какие экзамены они сдавали в школе. Что касается Соединенных Штатов, то там, как нигде, велико значение общественного мнения. Борьба за него имеет огромную важность. Причем, это актуально не только для кандидатов в президенты или в сенаторы, но и для дипломатических работников.

Какие же Вы меры приняли, чтобы обратить общественное мнение в свою пользу?

В этом мне помог европейский опыт. Когда я работал в Испании, я понял, что погрузиться в жизнь страны – значит посетить как можно больше городов, познакомиться с людьми самого разного положения, подружиться с журналистами. И в Штатах прежде всего я открыл для многочисленных контактов посольство. Стал много ездить по стране – неоднократно был в Нью-Йорке, посетил 36 штатов.

В США многие публичные выступления организуются в форме ланча или обеда. Их оплачивают сами участники, разумеется, кроме оратора. Организаторам, естественно, интересно подбирать таких ораторов, которые собирают как можно более многочисленную аудиторию. Послушать выступление советского посла людей приходило много. Шла откровенная дискуссия, и всегда за этим наблюдало зоркое око средств массовой информации. Все это как снежный ком.

Наша открытость стимулировала интерес к нашей стране и ее политике. В конце февраля 1987 года я получил предложение выступить на страницах еженедельника «Пэрейд». Это было самое многотиражное издание в мире. «Пэрейд» расходился в тридцати миллионах экземпляров в виде воскресного приложения к самым популярным американским газетам, начиная от «Нью-Йорк Таймс» и кончая провинциальной прессой. Его читала вся страна. Мою статью еженедельник опубликовал первого марта. Прочесть ее приглашала красочная обложка журнала, на ней крупными желтыми буквами на красном фоне были набраны слова из статьи: «Мы хотим переговоров». И далее следовала еще одна выдержка: «Прежде всего, я хотел бы сказать о той проблеме, которая, несомненно, является ключевой для советско-американских отношений. Эта проблема затрагивает каждого из нас, независимо от наших политических взглядов, общественного положения или религиозных воззрений. Она касается безопасности и выживания. Решения по этой проблеме должны быть приняты в 1987 году, определяя будущее для многих грядущих лет. Название этой проблемы очевидно – речь идет о разоружении».

Отклик на статью превзошел наши ожидания. Мы получили много писем от американцев. Их общий знаменатель: люди хотели избавления от гонки вооружений и связанного с нею риска вселенской катастрофы. На них большое впечатление произвело наше твердое намерение добиться этого, но еще большее – мои слова о необходимости положить начало разоружению в 1987 году.

Восьмого декабря 1987 года в Вашингтоне Михаил Горбачев и Рональд Рейган подписали Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Сами президенты считали эту дату достойной занесения в учебники истории. Впервые формулировка «сокращение вооружений» заменила формулировку «контроля над вооружениями».

Любопытным был отклик на случившееся со стороны «Пэрэйд» – того самого многотиражного в мире еженедельника, которому я дал интервью весной. По сложившейся традиции на его страницах один и тот же автор не имел права выступать второй раз, кем бы он ни был. Однако наш советник Бенюх, поддерживавший связь с прессой, сообщил мне о том, что редакция готова сделать для меня исключение и опубликовать еще одну мою статью. Почему? Это было не совсем ясно. Но статью я, разумеется, написал. Она вышла в мае 1988 года. В предисловии к статье редакция отметила: «Сделанные послом Советского Союза первого марта 1987 года предсказания о существенном улучшении советско-американских отношений, особенно в области разоружения, в значительной мере сбылись вопреки тому, что многие в то время предвещали другое». Это и было объяснением исключения.

Работа с общественным мнением – это необходимый, правда, порой таящий риск вид дипломатической деятельности, поскольку это состязание и состязание открытое. Но и дивиденды для страны и ее политики он в случае успеха несет большие. Когда я покидал США в 90-м году, газета «Вашингтон пост» опубликовала оценки моей деятельности, где специально отметила мою работу с общественным мнением. Там говорилось, что «Дубинины – наиболее популярные представители своей страны со времени славной Октябрьской революции 1917 года, – вели самую широкую кампанию по связям с общественностью, которая когда-либо проводилась русскими в Соединенных Штатах».

Удивительный случай! Но давайте вернемся к Испании. Именно эту страну Вы отметили, как давшую вам наибольший опыт работы с общественным мнением перед назначением в Штаты. С какими трудностями Вы столкнулись там?

Там нам требовалось освободить общественное мнение страны, да и не только общественное мнение, но и сознание правящих испанских кругов от целого ряда враждебных нашему государству догм, которые навязывались там при франкистском режиме. Самой вредоносной из них было обвинение нашей страны в причастности к баскскому терроризму. Баскский терроризм в это время – имею в виду 1978 год, – набирал силу. И без разоблачения этой клеветы в наш адрес двигаться вперед нам было бы трудно.

В этом я предметно убедился при первом же разговоре с тогдашним председателем испанского правительства, то есть с политическим руководителем страны, Адольфо Суаресом.

Я помню, что едва мы с ним расположились для беседы за небольшим столиком в дальнем углу его просторного кабинета, как он, что называется с места в карьер, даже без всякого протокольного разгона, чеканя слова, заявил:

– Посмотрите, господин посол, на мой рабочий стол (этот стол, большой, стоял в другом конце кабинета).

– На нем целая кипа донесений, и том числе и из-за рубежа, о поддержке вашей страной терроризма в Испании. И каждый день поступают все новые. Что вы скажете по этому поводу?

Вот так! И это первый разговор с руководителем страны, с которой мы только начинаем строить отношения.

На это я ответил не менее четко:

– Освободите, господин председатель, ваш стол от всех этих бумаг. В них нет ни грамма правды. Наша страна решительный противник терроризма, и, разумеется, она не поддерживала и не поддерживает терроризм в Испании.

Адольфо Суарес не стал затевать дискуссию.

– Вы сделали, господин посол, важное заявление. Мы запомним его.

Увы, дело не ограничивалось кабинетом председателя испанского правительства. При каждом новом теракте, а их число все увеличивалось, в средствах массовой информации поднималась враждебная нам вакханалия вновь и вновь повторявшая измышления насчет того, что за спиной террористов стоит наша страна. Мы публиковали опровержения. Это не давало эффекта. Мы выступили в печати с воззванием, начинавшемся словами: «Испанцы, не верьте…». Результат тот же. После одного из крупных терактов, в результате которого погиб известный испанский генерал и кто-то еще из военных, влиятельная правая газета «Йа» вышла с напечатанным на первой странице жирными буквами лозунгом: «Вдовы убиенных взывают к Советскому Союзу: "Прекратите лишать жизни наших мужей!"».

Стойкая это вещь – общественное мнение! Чтобы переломить такие настроения, требовалась какая-то яркая акция. Я решил, что такой акцией могла бы стать моя поездка в Страну басков.

Поясню. При первой встрече со мной министр иностранных дел Испании Марселино Ореха сказал мне, что я свободен совершать поездки по всей стране, по всем ее районам, но добавил:

– Вместе с тем мы просим вас воздерживаться от поездок в Страну басков. Там, – пояснил он, – и неспокойно, и небезопасно.

Я, конечно, следовал этому совету. В течение нескольких лет. Но в 1982 году к власти в Испании пришли социалисты. С ними у нас были очень хорошие отношения, позволившие нам с министром внутренних дел Баррионуэво впервые опубликовать однажды совместное опровержение о нашей причастности к какому-то очередному теракту, в чем нас обвиняла газета «Йа». Одним словом, я решился. Поговорил все с тем же министром внутренних дел. Тот сказал: «Не возражаю. Охрана будет». И вот мы с женой в Бильбао – самом крупном городе Страны басков. За нами по пятам следуют не только обычные во всех поездах по Испании работники испанской службы безопасности в штатском, но и военный джип с автоматчиками.

Ключевое мероприятие поездки – визит в столице Страны басков Витории к руководителю баскского правительства – лендокари. Звали его Гарайкоэчеа.

Теплый прием, хорошая беседа. Часа через полтора прощаемся. И Гарайкоэчеа, и я довольны встречей. Я выхожу во внутренний дворик перед входом в резиденцию и... оказываюсь перед плотной стеной журналистов. Это тем более неожиданно, что при моем приезде здесь не было никого. На меня производят впечатление лица журналистов – молодые, почти все с черными бородами, без тени улыбки, полные решимости не выпускать меня до тех пор, пока не получат ответы на все свои вопросы. Выставляя вперед, словно автоматы, свои магнитофоны, фотоаппараты и телекамеры, они, сжимая ряды, берут меня в плотный круг. Обстрел вопросами. Конечно, прежде всего, на тему: Советский Союз и баскские террористы. Я, отвечая, опровергаю всякую связь, разъясняю, что мы тут не при чем. Я понимаю всю ответственность, весь реальный вес моих слов: ведь они звучат для всей Испании прямо из Страны Басков, из ее сердца, с порога резиденции лендакари. Этого не замолчишь, не утаишь! Дальше происходит следующее.

Именно в тот день, когда я был у Гарайкоэчеа, средства массовой информации сообщают, что в Стране Басков террористы совершили очередную акцию – похитили мальчика. По обычным стандартам это был вполне подходящий случай, чтобы обрушить очередную порцию выпадов на Советский Союз. Однако на этот раз все происходит иначе. Испанское телевидение вслед за сообщением об исчезновении ребенка дает мой портрет и цитирует мои высказывания из Басконии. Оттуда их действительно услышали! Не успел я вернуться в Мадрид, как на мой стол посыпались вырезки из газет всей страны с броскими заголовками: «Советский посол заявляет: связь Советского Союза с ЭТА – ложь», – это газета из Бильбао, «Посол СССР отвергает причастность своей страны к ЭТА» – это из Наварры, «Советский посол отрицает взаимодействие КГБ с ЭТА» – из Валенсии, «Утверждения об отношениях между КГБ и ЭТА – фальшивы. Их следует игнорировать» – это «Эль Паис» из Мадрида. Гора вырезок быстро растет. Все они однозначно позитивные – мои высказывания цитируются точно, без искажений. Впервые никто не вступает в спор.

Вот и газета «Йа». Та, что недавно выступила с фальшивкой, против которой мы протестовали с министром внутренних дел Баррионуэво. Она запоздала со своей реакцией на несколько дней. Вместо информационного сообщения о моих заявлениях эта газета публикует статью своего ведущего обозревателя Рикардо де ля Сиерва. Академика, одного из виднейших приверженцев Франко. Я с ним знаком по светским приемам. Там мы с ним раскланиваемся. Он и в этой статье, которую назвал «Сюрприз со стороны посла», половину текста занял комплиментами в мой адрес. Но не для этого она была написана. В конце автор взрывается негодованием: как «осмелился посол столь издевательски отрицать связь ЭТА с КГБ?». И где? Находясь в Стране Басков! Это святотатство!

Но, увы! Негодование его бессильно. Ему нечего противопоставить моим словам.

Никто не разделяет его возмущения. Там, в Стране Басков, с порога резиденции главы баскского правительства нам удалось радикально изменить отношение испанского общественного мнения по этой проблеме. А с Рикардо де ля Сиерва мы продолжали пожимать руки на светских приемах и с тем большей теплотой, что он тоже больше не возвращался к своей излюбленной теме.

Правда, к моему немалому удивлению во время первого же после случившегося моего появления в Москве один из тогдашних наших руководящих деятелей бросил мне упрек, дескать, не следовало мне как послу совершать столь рискованную поездку в Страну басков. Хорошо, что это был не мой непосредственный начальник Андрей Андреевич Громыко.

Не могли бы Вы рассказать о чем-нибудь необычайном в вашей жизни?

А если в жизни моего отца?

Пожалуйста.

В оккупированном фашистами Новочеркасске было голодно, очень голодно. В тот день, о котором пойдет речь, мой дедушка по отцовской линии и двоюродная сестра Нина с нетерпением ожидали, когда же наконец стоявшая у печи бабушка снимет с огня небольшую сковородку, на которой запекалась мамалыга – крутая каша из грубой кукурузной муки. Содержимое этой сковородки было основным питанием для них троих на весь день. И тут раздался стук в дверь, сильный, требовательный. В комнату вошли два румынских солдата, небритые и худые. Жестом руки в сторону открытого рта один стал просить дать им что-нибудь поесть. Им тоже было голодно.

В ответ бабушка поставила на стол сковородку с дымящейся мамалыгой. Ножом она разделила ее на пять равных кусков. Потом она достала солонку. Соль была большой ценностью. Во время приготовления мамалыги соль в нее не клали. Соль по крупицам клали на мамалыгу во время еды. И на этот раз бабушка положила по несколько темных кристалликов на каждый из пяти кусков и раздала их. Проглотив угощение, румыны ушли.

Бабушка была глубоко верующим человеком. Когда дверь за румынами закрылась, она подошла к иконе, перекрестилась и сказала: «Пусть в этот день кто-нибудь поможет моему сыну».

Ее сын – мой отец, – был инженером-строителем и руководил строительной конторой города Новороссийска. Когда в июле 1942 года немецко-фашистские войска захватили Новочеркасск, Ростов и покатились в сторону Кавказа, отцу удалось отправить нас с мамой последним вышедшим из Новороссийска поездом в эвакуацию. Сам он остался в Новороссийске и строил оборонительные сооружения до тех пор, пока немцы не прорвались к Цемесской бухте, захватив северную часть города, где находился и отец. Новороссийск превратился в линию фронта, и немцы решили очистить  его от населения. Полностью. Мужчин, в том числе и моего отца, погнали на Запад. Пешие переходы чередовались с пребыванием в лагерях. Жители Новороссийска перемешались с другими людьми. Длинный путь, полный лишений и издевательств, привел колонну, в которой шел и мой отец, в какое-то украинское село около Николаева. Вдоль улицы стояли жители, в основном женщины. И вдруг одна из них бросилась к отцу с криком:

– Это мой муж! Отдайте его мне!

Конвоиры не отогнали ее. В украинских селах немцы, бывало, отпускали своих узников, если те оказывались в родных местах. Отца отпустили.

Когда наша армия освободила те края, отец вступил в ее ряды. Он стал старшим сержантом, был тяжело ранен в Венгрии… Пройдет немало времени, прежде чем он сможет увидеться с моей бабушкой – его матерью. Но это случится, и они расскажут друг другу о том, как бабушка разделила мамалыгу с румынскими солдатами и о том, как незнакомая женщина вырвала отца у немцев. Они сравнят даты, и окажется, что это произошло в один и тот же день.

Юрий Владимирович, расскажите, пожалуйста, вкратце о том, как и когда Вы вернулись в МГИМО и стали здесь преподавать?

Я вышел в отставку, и в МИДе посчитали, что моя работа на преподавательской ниве может быть полезной. Анатолий Васильевич Торкунов предложил мне стать профессором. Было это в 1999 году. Таким образом, сказанные мне когда-то слова «это от вас не уйдет» сбылись. Я вернулся сюда с удовольствием, но я понимал, что преподавание – это большая профессия. Она, как и дипломатия, требует и знаний, и опыта, и поиска. Так что пришлось многое постигать.

И какими методами вы пользуетесь сейчас?

Если кротко, то стремлюсь: заинтересовать, втянуть, навести на то, что требует беспрецедентно нового решения; одним словом, объединить процесс познания с творчеством.

После того, как я пришел сюда, я книги воспоминаний стал писать с прицелом на то, что может пригодиться при преподавании. Например, в «Дипломатическом марафоне» – это рассказ о переговорах с Украиной, – выписана суть стоявших проблем, подходы сторон, пути и методы решения. Получается сплав беллетристики с тренингом.

Когда Вы решили написать свою первую книгу?

Я не принимал никаких особых решений. Все началось с чувства протеста, когда я узнал, что один мой коллега рассказывает об истории создания нашего политического договора с Францией совсем не так, как было на самом деле. Вместе с тем я был и инициатором, и разработчиком этого договора. И я в душе возмущался: «Как же так, ведь все было иначе!». В результате я написал очерк, назывался он «Договор». Впервые его опубликовала  «Международная жизнь», потом этот очерк был опубликован во Франции. Ну а дальше – больше.

В прошлом учебном году в МГИМО проходила презентация второго издания «Мастерства переговоров». А что подвигло Вас на создание этой книги?

Как не странно, учебника, который бы системно излагал суть переговорного процесса от рождения идеи до проведения договоренностей в жизнь, попросту не было, и это требовало лишних затрат времени на лекциях даже для того, чтобы, как говорится, условиться о терминах. Конечно, книги хорошие были и есть, но некоторые из них написаны уж слишком сложно (и это проблема не только научной литературы о дипломатии). Вместе с тем у студента не должно складываться впечатления об изучаемом предмете, как о чем-то недоступном, иначе это отобьет у него интерес. В книге я старался объяснить все как можно проще, ведь на самом деле многое легко постижимо – в основе всего в дипломатии лежат, как правило, простые идеи и мотивации и огромную роль играет человеческий фактор, творчество, раскрепощенная мысль.

Кроме того, теоретические положения важно пояснять примерами из жизни. Не для трафарета: переговоры не терпят шаблона, это не калька и двух одинаковых ситуаций в дипломатии быть не может. Примеры нужны для наглядности и развития воображения. Поэтому я старался приводить их и на лекциях и в этой книге. Правда, как выяснилось, тут тоже нашелся подводный камень: один студент признался мне, что из учебника он прочел только примеры, но ведь и это, в конце концов, неплохо. Сейчас готовится к публикации третье издание «Мастерства».

Вы очень интересно и доступно пишите. Никогда не было желания попробовать себя в художественной литературе? Ведь русская история уже знает примеры писателей-дипломатов – Антиох Кантемир, Александр Грибоедов.

Считаю, что некоторые необходимые в дипломатии навыки – реалистично оценивать ситуацию, смотреть на мир и события незашоренным взглядом, уметь оценивать людей, обращать внимание на детали – могли способствовать раскрытию таланта тех наших писателей и поэтов, которые вышли из дипломатов, в том числе и Грибоедова. Но все-таки для того, чтобы написать «Горе от ума», надо было родиться Грибоедовым. К тому же, как мне представляется, даже самое лучшее художественное произведение о дипломатической жизни будет проигрывать перед хорошо рассказанной дипломатической былью. Может быть, правда, все дело в том, что еще не нашлось пока соответствующего пера. Жизнь дипломата, на мой взгляд, намного богаче любого вымысла.

Материал для каких-то художественных поисков на основе дипломатического опыта я бы мог дать, но сам пускаться в такое предприятие никогда не думал. Писатель – это все-таки редкое призвание.

Беседовала Яна ГОРДЕЕВА, корреспондент
Центра интернет-политики МГИМО
декабрь 2008


Распечатать страницу