Интервью А.Д. Богатурова проекту «Лица МГИМО»

12 декабря 2007

Интервью А.Д. Богатурова проекту «Лица МГИМО»

Интервью проекту «Лица МГИМО»: Богатуров Алексей Демосфенович, профессор, доктор политических наук, проректор по программному развитию, декан Факультета политологии (в декабре 2007 года).

Алексей Демосфенович, расскажите, пожалуйста, о работе факультета, деканом которого Вы являетесь.

Факультет создавался в то время, когда спрос на специалистов формировался благодаря огромному количеству избирательных кампаний в России. С учетом этой тенденции руководство института приняло единственно правильное решение. Мы стали учить популярной специальности, это была тогда очень высокооплачиваемая сфера, сформировался сумасшедший спрос на головы и пишущие руки. Создание политологического факультета было ответом на реальный вызов времени. В середине 90-х наши политические консультанты уже работали, что свидетельствует о том, что качество образования в МГИМО было очень высоким уже тогда, и, главное, профиль подготовки был такой широкий, что мы могли заниматься не только анализом международных отношений, но и анализом политических проблем вообще.

Тем не менее, мы решили, что нужно провести специализацию, и политологов-внутренников готовить особенным образом. Поэтому был создан факультет.

Вторая особенность факультета заключалась на тот момент в том, что это был единственный факультет в России, созданный с чистого листа. Поэтому он совершенно не был отягощен никакими научно-коммунистическими, советскими программами и установками.

В качестве преподавателей были собраны люди, которые имели достаточную эрудицию в сфере общего политического знания. Это была элита политологов, способных свободно ориентироваться в ткани мировой политической науки. Поэтому нам удалось создать несколько учебных курсов, которые в значительной степени продолжают определять подготовку наших выпускников. Прежде всего, это курс сравнительной политологи – он и сегодня остается совершенно уникальным произведением в России в том смысле, что это квинтэссенция учености, квинтэссенция политического знания, систематизированная и структурированная. С точки зрения эрудиции - это совершенно фантастическая вещь.

Но, конечно, жизнь не стоит на месте, и факультет не мог зиждиться только на этом, тем более что политическая конъюнктура в стране резко изменилась. Поэтому, когда произошли изменения в российской политике, и количество выборов уменьшилось (прежде всего, с отменой выборов губернаторов), спрос на консалтинг, во-первых, немного уменьшился, а, во-вторых, изменил конфигурацию. Острых выборных баталий в регионах не происходит. Однако появилось другое обстоятельство: бизнес за это время «раскачался», он стал понимать, что ему необходимо политическое прикрытие. Поэтому компании стали создавать целые отделы, которые занимаются рисками не только международными, но и рисками политическими. Игнорировать эту новую реальность мы просто не могли себе позволить, и нам пришлось менять содержание нашего образования. Не ломая то, что любо-дорого сердцу всех наших политологов – теоретический блок, мы стали строить новую составляющую.

То есть Ваши выпускники трудоустраиваются в том числе в GR?

То, что Вы назвали GR, - это не просто не русское словосочетание, но словосочетание, которое попросту отражает не русские реалии. То, что называется government relations, у нас называется «бизнес и государство». Это не одно и то же. Отношения нашего бизнеса с нашим государством совершенно иные, чем, например, в Соединенных Штатах или в Японии. Поэтому мы не стали называть это «GR», а назвали «Экономическая политология». То есть это политологи, которые разбираются не только в политических хитросплетениях в принципе, но и именно в тех, которые способны угрожать интересам бизнеса. Мы думаем, как сделать развитие бизнеса надежным и безопасным. При этом, как ВУЗ при государстве, мы понимаем, что защитить бизнес – это половина дела, а вторая половина дела – это привнести в государство трезвое понимание того, что бизнес нельзя только «строить», у бизнеса масса своих интересов, которые нужно умело регулировать. Мы стараемся привнести в мышление чиновничества реализм – отношение к бизнесу не просто как к «дойной корове», а как к партнеру, пусть еще не очень зрелому. Мы хотим, чтобы наша экономическая политология способствовала нормальному, развитому взаимодействию государства и бизнеса. Это вторая большая часть нашей подготовки.

Еще один блок нашей работы – это блок, связанный с прикладными технологиями. Этим направлением у нас занимается Татьяна Александровна Алексеева, вокруг нее формируется небольшая, но очень, на мой взгляд, способная группа людей, которые занимаются вопросами построения имиджа, прикладными технологиями проведения избирательных кампаний, конструированием идеологии – то, на что, с одной стороны, есть интересный спрос, но с другой, это одновременно и мощная волна мировой теоретической науки.

Повторю, что политология МГИМО (У), благодаря тому, что она формировалась изначально свободной от догматики научного коммунизма, сформировалась и продолжает развиваться как очень прикладная дисциплина.

То есть расхожее мнение о том, что Российские высшие учебные заведения выпускают людей, больше нацеленных на академическое знание, чем на карьеру, не применимо к Вашему факультету?

Знаете, это говорят люди, которые не в курсе нашей жизни, и которые игнорируют то, как развивается наше образование в последнее время. Я не заметил, чтобы мои выпускники массово шли в теорию.

Как Вы относитесь к Инновационной образовательной программе? Ведь она как раз нацелена на внедрение в образовательный процесс компетентностного подхода, на обучение студентов практическим навыкам?

Кто-то из древних сказал «Любая прекрасная мысль, возведенная в абсолют, становится абсурдом». Если говорить о теоретической политологии – это чистый абсурд. Если говорить об абсолютизации компетенций – это тоже чистый абсурд. Я понимаю Программу как совершенно естественную реакцию власти на то, что предшествующее десятилетие мы слишком увлеклись теорией и в какой-то момент действительно упустили практическую сторону.

Инновационная образовательная программа в концептуальном смысле – это ответ перегибу в сторону теории.

В идеале я вижу, что готовить специалиста–практика совершенно необходимо, это требование времени, однако должна быть золотая середина, и нужно очень хорошо владеть теорией, очень много знать про свой предмет, про свою специальность для того, чтобы в своих действиях быть адекватным реальности.

Как Вы считаете, это уход от «моды на интеллект», столь популярной в ХХ веке в российском обществе?

Это дискуссия примерно первого-второго курса моего института. Тогда слово «интеллект» было очень расхожим в нашей среде, и мы между собой научились разделять эрудицию – знание, и интеллект – способность думать. Как говорится, можно все знать, но ничего не понимать.

Это различение эрудиции и интеллекта, кстати, всегда помогало мне отличить специфику американских студентов. Они намного образованнее русских, в том смысле, что у них гораздо более широкий доступ к архивам, однако, когда читаешь заключительные части их работ, те, которые содержат аналитическую часть, понимаешь, что в этом смысле они значительно проигрывают студентам нашим, умеющим «конструировать» реальность из минимума фактов.

Это, кстати, парадоксальным образом сейчас прописано в шаблоне ГОСТа: «Магистр-международник должен обладать способностью синтезировать знание в условиях недостатка информации».

Это – интеллект! Способность разбираться в предмете в условиях недостаточного знания. А книжное знание – от него никуда не денешься, это механизм верификации, возможность сравнить факты или возможность умерить свои, возможно, слишком наглые оценки.

Расскажите, пожалуйста, об опыте применения игровых технологий на Вашем факультете. Проведена Мета-игра. Как она прошла? Какие результаты Вы получили?

Трудно сказать. Действительно, это сверх–игра, с очень большим количеством участников, с совершенно огромным размахом.

Задумка игры – ответ на вопрос «Что будет в мире, если США утратят свои позиции?». Объясню: мы все, в общем-то, ругаем США за то, что они выполняют лидерскую функцию, высокомерно и ни с кем не считаясь. Тем не менее, мы все живем в условиях американского лидерства и понимаем, что американцы талантливо выполняют некоторые вещи, например, платят за борьбу с терроризмом больше, чем какая-либо другая страна и отвлекают силы этого терроризма, в том числе и от Российской Федерации. Поэтому задача игры была - дать людям возможность ощутить ответственность за свои слова. Потому что то, что несется из телевизоров, то, что пишут в газетах – это зачастую вещи абсолютно безответственные. Игровая ситуация имела своей задачей вытащить участников из мироощущения студентов, и поставить на мироощущение политика или дипломата и заставить подумать – будешь ли ты говорить точно так же, как в бытность студентом? В этом квалификационная составляющая мета-игры.

Как Вы оцениваете игру как образовательную практику?

Как к образовательной практике в такой форме и в таком масштабе я отношусь к игре достаточно сдержанно. Потому что учить студентов сценарности надо относительно компактными группами, иначе ты не имеешь возможности разобрать все ситуации, все ошибки, слабые и сильные стороны. Методически здесь нужно несколько другое соотношение «преподаватель-студент». Мы делаем это на факультете, в том числе в рамках ИОП.

Недавно прошло заседание Ученого Совета, на котором Ректор сказал «Надо переходить от Гумбольдта к Сократу». Научение Гумбольдта – это лекция и семинар; Сократ же, в свою очередь, был идеологичен, он заставлял формулировать мысли в режиме живой беседы. Это, конечно, очень непросто, но мы к этому движемся.

Несколько лет назад Дмитрий Рогозин отказался комментировать одного из политологов со словами «писатель не должен комментировать критика», назвав политологов «паразитами на российском политическом поле». Каковы, по-Вашему, реальные отношения между политиками и политологами в нашей стране?

Сложившейся модели отношений нет. Часть политологов просто обслуживает интересы власти. И в этом смысле отношения политологов с политиками – это, по сути, превращенная форма отношений между политологами и их группировками.

Есть группы политологов, которые сознательно дистанцируются от власти, они пытаются развивать теорию политики в чистом виде. Тут, к сожалению, мне кажется, что от них за 15 лет существования науки можно было бы ожидать и больших теоретических обобщений. Сейчас все только-только начинает формулироваться.

Ну а господин Рогозин пусть говорит что хочет.

Информация предоставлена Дирекцией Инновационной образовательной программы
декабрь 2007


Распечатать страницу