Структурные проблемы организации научных исследований в вузах

27.11.09
Эксклюзив

Структурные проблемы организации научных исследований в вузах

Эксперты МГИМО: Алексеева Татьяна Александровна, д.филос.н., к.ист.н., заслуженный деятель науки РФ, профессор

Выступление на «круглом столе» «О кризисных явлениях в гуманитарной науке» 26 ноября 2009 г.

Несмотря на то, что за последние 10-15 лет многие гуманитарные науки в том числе, и политические, в нашей стране обрели свое лицо (закончился «период ученичества», когда в кратчайшие сроки мы наверстывали непрочитанное по понятным причинам за большую часть ХХ века), были опубликованы крупные оригинальные научные исследования, сложились «научные школы» и т.д., в целом, считать развитие этих областей знания вполне благополучным будет неправильно. Дело даже не в том, что уровень научных трудов существенно различается (в науке вообще не может быть равенства ) и тем рельефнее видны лидеры, проблема, о которой мне сегодня хотелось бы поговорить связана с воспроизводством научного сообщества за счет прихода молодых кадров. Именно на этом направлении ситуацию никак нельзя назвать благополучной. Дело не в отсутствии желающих поступить в аспирантуру, а в уровне подготовки будущих кандидатов наук, в том, смогут ли они сохранить какой-то уровень гуманитарного знания, когда уйдет поколение, которое учили профессора, в свою очередь, учившиеся у дореволюционных профессоров Серебряного века.

Проблема, как представляется, носит структурный характер и связана с целым рядом, в том числе, организационно-управленческих проблем. Назову лишь наиболее важные:

1. Высшее образование приобрело массовый характер – и это общемировая тенденция. По данным Хобсбаума, до второй мировой войны  в трех наиболее развитых странах в сфере образования странах – Германии, Франции и Великобритании, с населением примерно в 150 млн. чел. было только 150 тыс. студентов, т.е. 0, 1 % населения.  Уже к 1980 гг. число студентов исчислялось миллионами, сегодня – десятками миллионов. Соответственно, росло и число университетов. Понятно, что в таких условиях профессор как основной  исполнитель гуманитарных научных программ (в сфере естественных наук ситуация была несколько иной), который ранее почти автоматически попадал в элиту общества (считалось, что в табели о рангах, например, в Германии  профессор был эквивалентен по своему социальному «весу» епископу и генералу) утратил свой социальный статус, что имеет существенные последствия для развития гуманитарного знания. Практически высшее образование оказалось поставленным «на конвейер» и уже требует не столько образованности, эрудиции и новых идей, сколько умения вполне технологично доносить до массы студентов необходимый набор минимально необходимых сведений и навыков. Тем не менее, в силу консерватизма университетской среды, а также способа организации учебного процесса (сохранение университетских «свобод» и стандартов научного сообщества, низкого уровня загруженности профессоров, практика ведения профессорских семинаров для отобранной группы студентов и т.д.), за рубежом сохраняется достаточно высокий уровень научных работ.

2. Ситуация в РФ значительно более тяжелая. Профессор в вузе катастрофически перегружен учебной нагрузкой с одной стороны (необходимость выработки 650 часов «горловой» нагрузки плюс подготовки к занятиям), и усиления бюрократического пресса, выражающегося в валообразном росте отчетности о проделанной научной работе (вопрос о науке уходит на второй план, важнее статистические показатели по науке – количество опубликованных статей и учебных пособий, выступлений на конференциях и т.д., что неизбежно ведет к утрате качества), практически не оставляет времени ни для собственной научной работы, ни (что еще более важно) не дает возможности для систематической исследовательской работы с аспирантами и молодыми преподавателями. Утрачивается межпоколенческая связь, навыки научного исследования передаются в минимальной степени. В этом также причина того, что многие важные в научном отношении публикации, которые вопреки всему все же появляются, остаются непрочитанными – у них просто нет аудитории или она минимальна.

3. Ситуация усугубляется тем, что в ситуации систематического крайне низкого уровня финансирования профессор вынужден брать всевозможные «полставки» в других вузах, что вообще не оставляет времени для мышления и познания нового. Обратим внимание также и на то, что бедный профессор всегда плохой учитель – он не авторитетен в молодежной аудитории, поскольку воспринимается как неудачник, а  будущая научная карьера мало привлекательна для наиболее блестящей части студенчества.

Между тем, у нас перед глазами не только опыт организации  гуманитарной науки в  зарубежных университетах, который более или менее неплохо изучен соответствующими НИИ, имеется и собственный опыт поддержки науки после окончания Гражданской войны и в 1920-30-е гг. Он весьма любопытен. Помимо чисто материальных стимулов (начиная от системы распределителей и домов ученых по всей стране, должности ассистента профессора на кафедре, выделения квартир, и довольно высокого уровня зарплат), существовали и моральные стимулы, один из которых – очень большой разрыв между кандидатом и доктором наук (профессором) и в возможностях, и в материальных стимулах. И это было сделано вполне сознательно именно как стимул к занятию наукой. В 1926 году, когда была принята ныне действующая у нас двухуровневая система научных степеней, присуждение степени кандидата наук  предполагало, что молодой ученый  только после защиты получает право на ведение самостоятельных научных исследований. Это означает, что до этого, он должен был работать не просто под руководством доктора наук, но принимать участие в работе научного коллектива, осваивая навыки научной работы. Мы все знаем, как организована сегодня система подготовки аспирантов – он выбирает тему, ее утверждает кафедра, научный руководитель (часто кандидат наук) в силу своих временных возможностей и чувства ответственности что-то аспиранту объясняет и затем он выходит на защиту. По старым советским требованиям он становится кандидатом в будущие доктора, поскольку уже может вести самостоятельную научную работу. Это потом придумали всяких научных консультантов, потому что кандидатская диссертация со временем стала восприниматься многими как не более чем расширенный диплом, а докторская – более толстая кандидатская. Это уже в постхрущевское время появилось понятие «кандидаты и доктора наук». По целому ряду структурных параметров они предельно сблизились, так какие стимулы могут быть писать докторские диссертации, доказывать с вою оригинальность, искать новые методы анализа и ставить  новые проблемы?

Мы добьемся прорыва в области гуманитарных наук, только если вернем профессору его статус в стенах университета как организатора научных исследований и лидера научной школы. Призывы чиновников писать больше так и останутся благими пожеланиями в полной аналогии с известным тезисом Салтыкова-Щедрина «как убыточное хозяйство сделать прибыльным ничего при этом не меняя».

Еще одна проблема – научные журналы. В США их сотни если не больше в каждой отрасли знания, у нас единицы, которые с трудом сводят концы с концами, перебиваясь дотациями от случайно уцелевших зарубежных фондов и принципиально не выплачивая гонорары. Требование обязательных публикаций в ВАКовских журналах ведет к тому, что страницы начинают, в том числе, и по коррупционным причинам, заполняться «изделиями» аспирантов, которые часто лишь весьма условно можно назвать научными работами. Очевидно, что должна существовать государственная программа поддержки научных журналов, в том числе, и в гуманитарной сфере, поскольку издания такого рода по определению могут быть лишь в отдельных случаях самоокупаемыми, но уж никак не прибыльными.

И, наконец, мы обречены на «провинциальность» нашего гуманитарного знания в силу того, что языком научного общения во всем мире стал английский. Большинство наших гуманитарных журналов не имеет даже англоязычных аннотаций, не говоря уже о переводах. Мы варимся в собственном соку, нас почти не знают за рубежом, наши «прорывы» остаются незамеченными. А это, помимо всего прочего и «образ» страны за рубежом.

И последнее. А кто, собственно, ответственен за положение в гуманитарном знании помимо бедных ученых? Сегодня мы услышали, что Министерство образование, оказывается, ничего не может сделать и кивает на Государственную Думу. Наполеон Бонапарт двести лет назад сказал, что в управлении не должно быть полуответственности. В том числе и в управлении научной сферой. Впрочем, потому он и был Наполеоном.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу