США: ближневосточный вектор под давлением

15.03.10
Эксклюзив

США: ближневосточный вектор под давлением

Эксперты МГИМО: Тимофеев Иван Николаевич, к.полит.н., Антон Агейчев

Американская внешняя политика переживает трудные времена. В истории США найдется мало эпизодов, когда высокие ожидания сочетались бы со столь запутанным клубком проблем. Бараку Обаме непросто достигнуть быстрых успехов по основным приоритетам. Проблема состоит как в недостатке средств и ресурсов для внятного прорыва, так и понимания, что именно нужно предпринять. В отличие от времен «холодной войны» и первого постбиполярного десятилетия, когда правила игры были более или менее ясны, текущему моменту свойственна большая неопределенность. Растущая интенсивность военно-политических усилий США после 2001 г. едва ли не пропорционально снижала спектр проблем, подконтрольных Вашингтону. Парадоксальным образом, попытки «навести порядок» снижали стабильность и предсказуемость ситуации. Это противоречие накапливало свой потенциал в период президентства Буша-младшего, а концу его второго срока, видимо, достигло пороговых значений. За этими пределами вполне вероятным стал переход комплекса международных процессов в фазу обострения со слабо предсказуемыми последствиями. Спустя год после избрания, Обама сумел избежать серьезных внешнеполитических поражений. Однако накопленный груз проблем не снят. Риск потери контроля над рядом ситуаций остается высоким.

Наиболее сложный и все менее управляемый узел проблем локализован на «большом Ближнем Востоке». Их кумулятивный эффект существенно осложняет американской дипломатии возможности для маневра в регионе.

Иранская проблема, судя по всему, является наиболее острой. Отношения с Тегераном пока не переросли в открытый кризис. Но и ставки здесь очень высоки. Превратившись в ядерную державу, Иран потенциально будет представлять существенно большую угрозу американским интересам. Вырастит возможность давления на ближайших союзников США. Серьезно пострадают усилия по нераспространению ядерного оружия: пример Ирана может быть воспринят рядом других стран в качестве прецедента. Важно и то, что в среднесрочной и долгосрочной перспективе внутренняя стабильность в Иране неочевидна. Это существенно увеличивает риски, связанные с иранским ядерным потенциалом.

Интрига ситуации заключается в том, какой именно путь выберут США для решения проблемы. Один из сценариев — военная операция. Но выбор в пользу войны в настоящий момент не выгоден США. Часть боеспособных соединений задействовано в Ираке и Афганистане. Имеет место проблема некомплекта личного состава и недостатка военной техники (хотя она пока не приобрела критический характер)[1]. Американский военный бюджет перенапряжен[2]. Немаловажным фактором являются предвыборные обещания Обамы и его нобелевские достижения. По крайней мере, он ограничен в том, чтобы нанести первым жесткий и бескомпромиссный удар. Есть и более важный фактор, который пока останавливает США (все-таки, материальные проблемы вооруженных сил преодолимы, а политические технологи обеспечат нужную пропаганду при любом развитии событий). Силовому сценарию препятствует понимание того, что военный удар не увеличит, а существенно сократит контроль над ситуацией. Намеренное или ненамеренное уничтожение иранского режима наверняка вызовет анархию в стране, приведет к росту влияния еще более радикальных группировок, действующих вне поля каких-либо норм. И, главное, эти группировки могут получить доступ либо к самому ядерному оружию (если на тот момент Иран успеет его произвести), либо к радиоактивным материалам, либо к элементам ядерных технологий. В случае же, если иранский режим сохранит свою дееспособность, а ядерная инфраструктура не будет полностью уничтожена, американская акция наверняка спровоцирует его на ответные жесткие шаги, в т. ч. с использованием ядерного оружия или радиоактивных материалов. В любом случае, США понесут существенные издержки как в случае военной победы, так и в случае поражения.

В этих условиях, американская администрация вынуждена делать ставку на дипломатию. Вступив в должность, Обама сделать попытку предложить Тегерану «пряник» в виде своего рода перезагрузки ядерного вопроса. Хотя американские официальные лица периодически упоминали и о «кнуте» в виде возможных санкций. Иран использовал эту возможность для того, чтобы выиграть время, всячески затягивая переговорный процесс, не лишая, вместе с тем, шестерку надежды на компромисс. По крайней мере, еще в начале октября 2009 г. на переговорах в Женеве Иран сигнализировал о возможности инспекций МАГАТЭ ключевых предприятий по обогащению урана и передачи урана для обогащения в третью страну.

Однако в дальнейшем стороны пошли на обострение. Его инициатором в большей степени выступает Тегеран. Понимая, что США вряд ли решатся на военную операцию, иранские лидеры стремятся сузить для американской дипломатии пространство для политического маневра. Иран упрекает США в двойных стандартах, обвиняет США и Великобританию в связях с суннитскими боевиками, ответственными за теракт на юге страны (октябрь). Утверждает, что смягчение тона является уловкой американцев, не соглашается на предложения МАГАТЭ по дообогащению за рубежом, проводит учения «Защитники неба-2» и испытывает новую ракету «Шахин», а несколько позже — ракету «Саджиль 2 (ноябрь—декабрь). В январе Иран объявляет ультиматум о сроках принятия его условий по дообогащению урана (впрочем, в ответ на аналогичный ультиматум США) и обвиняет США и Израиль в причастности к убийству своего физика-ядерщика. В феврале, после заявления о готовности заключить сделку с Западом, Ахмаденижад делает заявление о том, что Иран начинает самостоятельное обогащение урана, а вскоре будет провозглашено, что первая партия уже обогащена. Проводится очередная демонстрация силы заявлением о начале производства ракет «Каэм» и «Туфан-5» и о разработке нового комплекса ПВО, якобы сопоставимого по возможностям с российским С-300. Не исключено, что по ряду вопросов, прежде всего, касательно своих возможностей по дообогащению, Иран блефует, преувеличивая свои возможности. Кроме того, играя на обострение, иранские лидеры все-таки не выходят из диалога и тянут время, периодически давая понять, что готовы на уступки, но не могут пойти на них из-за негибкости Запада.

По мере ужесточения иранской риторики, США и их союзники все чаще стали прибегать к угрозам санкций, в т. ч. в ультимативной форме. Обама продлил режим «чрезвычайного положения» в отношениях с Ираном. Предпринимались и меры военного характера: учения с Израилем, периодические заявления о готовности нанести военный удар по Ирану со стороны США и Израиля, размещение дополнительных средств ПВО в зоне Персидского залива и др. США пытаются также сыграть на уязвимых местах иранского режима и экономики страны. В первом случае речь идет о критике Ирана в связи с жесткими мерами в отношении выступлений оппозиции. Америка вполне может сделать ставку на использования внутренних противоречий Ирана для решения внешнеполитического вопроса. С этим сюжетом тесно увязан экономический аспект. В частности, в декабре Конгресс дал возможность Обаме вводить санкции в отношении компаний, поставляющих топливо Ирану (богатая углеводородами страна зависит от импорта переработанного топлива). Затем были введены санкции против ряда строительных компаний. Не исключено, что воздействуя на экономику, США смогут добиться и смены режима в Иране. Хотя и такой сценарий чреват значительными рисками, ведь подобное развитие событий может привести к серьезному внутреннему конфликту и потере контроля за ситуацией над ядерными материалами.

Вместе с тем, в вопросе о санкциях США также сталкиваются с рядом сложностей. Пытаясь добиться поддержки Совета Безопасности ООН, Вашингтон вынужден считаться с несогласием по данному вопросу Москвы и Пекина. Последние не заинтересованы в американской модели санкций, имея в Иране экономические интересы и используя данную проблематику в качестве козырей для игры с США по другим направлениям. Но и сама Америка активно добивается поддержки обоих стран, в том числе, используя обходные пути. Впрочем, пока без больших результатов. В частности, Китай резко отреагировал на планы США поставить Тайваню новые вооружения. На фоне этой и других проблем во взаимных отношениях (которые, однако, вряд ли дойдут до серьезного конфликта)[3], Пекин не склонен идти на уступки. Москва также пока не соглашается на поддержку санкций, хотя и проявляет гибкость по ряду вопросов, в частности, притормозив поставку в Иран комплексов ПВО С-300.

Таким образом, на иранском направлении США оказываются в сложной ситуации, имея в настоящий момент довольно узкий коридор возможностей. Не исключен сценарий, при котором американцы предпочтут смириться с превращением Ирана в ядерную державу. В этом случае, сокращение интенсивности усилий США как раз может способствовать снижению градуса конфликтности. При таком сценарии, Америка получит и дополнительные аргументы в пользу развертывания системы ПРО. Сам Иран, даже будучи ядерной державой, вряд ли решится на военный конфликт первым. Кроме того, США могут попытаться «кооптировать» или «социализировать» Иран, признавая его интересы, но при этом добиваясь большей предсказуемости. В этом случае, дипломатическое поражение ястребов, вполне может обернуться победой голубей, а Обама сможет оправдать свой имидж миротворца. Однако провал перезагрузки показал, что Иран вряд ли пойдет на «замирение» в ситуации, когда военные возможности США в регионе ограничены из-за участия в двух военных конфликтах. Поэтому для успешной игры с Тегераном США все-таки заинтересованы в снижении своего участия в иракской, а затем и афганской кампаниях.

Вывод войск из Ирака был одним из основных предвыборных лозунгов Обамы. Пока администрация старается сделать все возможное, чтобы убедить избирателей и международную общественность в свертывании иракской кампании. В октябре президент США еще раз подтвердил сроки вывода войск: август 2010 г. — для боевых подразделений, 2011 г. — для всех американских военных. С заявлениями о нерушимости планов по выводу войск выступал и министр обороны Роберт Гейтс во время своего декабрьского визита в страну. В феврале вице-президент Джо Байден вообще заявил, что война велась неправильно. Она не стоила заплаченной за нее цены и отвлекла США от решения афганской проблемы. Впрочем, в этом заявлении не было ничего нового: оно во многом повторяло предвыборные тезисы Обамы. Делается ряд практических демонстрационных шагов. В январе из Ирака выведен корпус морской пехоты, а к февралю, согласно американским военным, численность войск впервые с 2003 г. снизилась до 98 тыс. человек.

Сокращение военного присутствия США в Ираке сопровождается двумя противоречивыми фоновыми процессами. Первый процесс — проведение парламентской избирательной кампании и институционализация нового иракского режима. Если иракские власти и силы безопасности смогут сохранить стабильность в стране, то это будет аргументом в пользу вывода американских войск и подкрепит декларации об успехе демократизации. Правда, за эту стабильность придется заплатить известную цену в виде закрепления децентрализации страны. Иракские власти вряд ли сохранят контроль над ситуацией, если будут активно вмешиваться в интересы локальных политических и этнических сообществ, существенно укрепившихся за время войны. Этнорелигиозные и политические трения тормозили избирательную кампанию. Показательными были попытки отстранения от выборов суннитских кандидатов, якобы связанных с режимом Хусейна, бойкот выборов суннитской партией и др.

Второй процесс — террористические действия противников складывающегося порядка. Весьма иллюстративным стало возвращение американских патрулей на улицы ряда городов в октябре и последующий за этим крупный теракт в Багдаде, унесший жизни более 140 человек. Зимой произошел ряд менее масштабных терактов (в частности, в городах Саммара, Эр-Рамади, Кербела, в провинции Дияла и др.). Теракты раскачивают ситуацию и потенциально могут использоваться в качестве повода для приостановки вывода войск.

По всей видимости, в ближайшее время американцы продолжат нащупывать сбалансированное решение. С одной стороны, будут предприняты дальнейшие шаги по выводу войск. Уместно ожидать сопровождение этого процесса громкими информационными кампаниями. С другой стороны, американцам придется сохранять в Ираке военное присутствие хотя бы для того, чтобы не допустить резкого обострения ситуации и в критические моменты поддерживать местные силы. Их присутствие в этой стране является также рычагом военно-политического давления на Иран. Многое будет зависеть от «притирки» друг к другу центральных властей и локальных политических сообществ в условиях новых правил игры и их способность к мирному сосуществованию.

В отличие от Ирака, Афганистан полагался Обамой в качестве приоритетного направления. Общая стратегия подразумевает наращивание американского военного присутствия (в декабре было принято решение об отправке дополнительного 30 тыс. контингента), нанесение в кратчайшие сроки максимального ущерба талибам и иным террориристическим группам и попытка последующего «замирения» на условиях США. Параллельно — создание дееспособных сил безопасности Афганистана с последующей передачей ответственности за безопасность страны в их руки и вывод войск коалиции из страны[4].

Успех этой стратегии находится под вопросом по нескольким причинам. Во-первых, время играет не на руку американцам и их союзникам. Фактор времени определяется как предвыборными обязательствами Обамы, так и позицией союзников США по коалиции, которые не расположены к затягиванию войны. Сама продолжительность конфликта накладывает серьезные ограничения. Война идет уже почти 9 лет: скоро пребывание коалиционных войск в Афганистане превысит срок пребывания в стране советских войск. По мере увеличения этого срока, политический резонанс от затягивания конфликта в странах-участницах коалиции будет расти. Внутриполитическое давление будет приобретать все большее влияние на выбор их лидеров в афганском вопросе. Особенно это касается западноевропейских демократий, которые могут попытаться снять с себя бремя войны в Афганистане, сохранив при этом свой авторитет и не испортив отношения с США. Афганская кампания приносит им больше убытков, чем выгод, как в финансовом, так и в политико-идеологическом плане. Что касается новых демократий в ЦВЕ, то их участие в войне в немалой степени связано с желанием зарекомендовать себя в качестве надежных партнеров США, но их ресурсы значительно более скромны.

Во-вторых, антикоалиционные силы разнородны. Полевые командиры талибов, сконцентрировавшие свои силы в пакистанском Вазиристане и осуществляющие непрерывные террористические действия как против афганских, так и против пакистанских властей, существенно более радикальны по сравнению с частью талибов, возглавляемых муллой Омаром. Его влияние на полевых командиров в Вазиристане ограничено[5]. Помимо этого, в Афганистане действуют международные террористические группы, финансируемые из-за рубежа, но подпитываемые и местными пуштунскими силами[6]. Договориться со всеми удастся вряд ли. Поэтому силы коалиции предпринимают попытки маргинализовать радикалов, в т. ч. путем большей или меньшей «пуштунизации» афганского режима. Коалиция будет делать ставку на то, чтобы снизить для пуштунского населения привлекательность участия в антикоалиционных силах, лишить Талибан социальной базы. Однако такие шаги требуют длительного времени. В частности, больших временных затрат потребует создание рабочих мест и инфраструктуры, экономическое развитие страны, без которого борьба за лояльность населения обречена на неудачу.

В-третьих, эффективность афганских сил безопасности в поддержании мира на всей территории страны, сомнительна. А этот фактор является краеугольным в стратегии коалиции, так как именно афганские силы должны заменить западных военных после их ухода. Если они окажутся неспособными к этому, вливания в экономическое развитие Афганистана и попытка социальной маргинализации террористов может оказаться под угрозой срыва. Многочисленность афганских сил безопасности не гарантирует их качества, что показало недавнее нападение на Кабул и систематические теракты. Вопреки заявлениям военного командования США и НАТО за последние несколько месяцев успешных военных операций совместно с афганскими силами было мало. Самой громкой была операция «Моштарак» («Вместе») в городе Марджа, по мнению генералов, — главном оплоте талибов. Однако наступление так долго рекламировалось в СМИ, что все боевики покинули город еще задолго до прибытия международных войск, оставив им лишь радиоуправляемые мины. Цель операции, вероятно, заключалась не в победе над талибами. Их, по словам одной из журналисток, живущих в Кабуле, в городе Марджа, находилось всего от 500 до 1000 человек[7], а численность участвовавших в наступлении военных составляла 15 тыс. человек[8]. Главной целью была демонстрация мировому сообществу успешности всей афганской военной кампании, а также того, что вооруженные силы самого Афганистана могут действовать самостоятельно и их дорогостоящее обучение не напрасно. В целом, США и их союзники (прежде всего, Германия), рассчитывают инвестировать значительные средства в профессиональную подготовку местных сил. Но и эти усилия могут быть нивелированы огромным уровнем коррупции. Серия недавних коррупционных сюжетов, по всей видимости, показывает лишь малую часть проблемы.

В-четвертых, значительная часть антикоалиционных сил локализована за пределами Афганистана, в приграничных с ним районах Пакистана. Борьба с ними силами западной коалиции затруднительна. Нередко, попытки американцев или их союзников наносить удары по пакистанской территории вызывают протесты Исламабада. Сам Пакистан пытается вести борьбу с талибами, но ее результаты скромны. По крайней мере, теракты против пакистанских властей давно стали обыденным явлением. Здесь важно и то, что талибы могут оказать серьезное влияние на стабильность самого пакистанского режима. Обостряются риски, связанные с ядерным арсеналом Пакистана. Поэтому США, так или иначе, должны учитывать этот фактор в своем стратегическом планировании. Сообщения относительно американских инициатив по предупреждению подобных рисков периодически появляются в СМИ. Сам Исламабад весьма раздраженно реагирует на слухи о ведении переговоров с США о том, как обезопасить свой ядерный потенциал (показательны заявления Тарика Маджида — главы Комитета начальников Штабов Пакистана на эту тему, сделанные в ноябре).

В-пятых, военная кампания вряд ли снизит роль объективного конфликтогена, выраженного полиэтничностью Афганистана. Этническая и языковая принадлежность выступает существенным мобилизующим фактором конфликта[9]. Не наблюдается и явных успехов в борьбе с наркобизнесом в Афганистане, доходы от которого подпитывают силы сопротивления, а также представляют собой стратегическую угрозу для США, их союзников и партнеров, в т. ч. для России. По данным главы ФСКН Виктора Иванова 90% героина, употребляемого в России, поступает из Афганистана[10]. Однако ни войска коалиции, ни США, похоже, не намерены бороться с этой проблемой. По мнению военного командования США, это вообще не входит в их задачи, войска находятся в Афганистане не для того, чтобы бороться с производством наркотиков, а чтобы обеспечивать безопасность[11].

Американцам и их союзникам, скорее всего, придется принимать половинчатые решения. Они не могут находиться в Афганистане вечно. Но и вывод войск может привести к крайне негативным последствиям в силу слабости правительства и местных сил безопасности. Поэтому в ближайшее время вполне ожидаемы громкие рапорты о победах, об успехах местных сил, о восстановлении экономики при сохраняющейся активности талибов, которая будет снижать возможности вывода войск коалиции и грозить в этом случае серьезными последствиями для афганского режима.

Ближневосточный вектор внешней политики США испытывает растущее давление. Не на руку Вашингтону играет фактор времени, ограниченность ресурсов, растущие сложности с поддержкой союзников, партнеров и крупных игроков. Обозначенные процессы находятся в стадии неустойчивости, когда «малые причины» или случайности могут привести к внезапному обострению.


Материал подготовлен на основе баз данных Центра аналитического мониторинга ИМИ МГИМО (У) МИД России. Базы представлены в специальном выпуске Бюллетеня ЦАМ


[1]Сизов В.Ю. Фактор силы в политике США. // Международные процессы, 2009, № 2.

[2]Тимофеев И.Н. Дилемма безопасности: риск вооруженного конфликта между великими державами. // Полис, 2009, №4.

[3]Лукин А.В. Цена вопроса. http://www.mgimo.ru/news/experts/document143798.phtml

[4]См. Сушенцов А.А. «Афганское замирение» по Бушу и Обаме. // Международные процессы, 2009, №1.

[5]Ibid.

[6]Князев А.А. Талибы возвращаются. // Международные процессы, 2009, №1.

[7]«Сердечный приступ». Наталья Портякова, Леонид Рагозин. Журнал «Русский Newsweek, 22—28 февраля 2010 №9 (278).

[8]Afghanistan offensive on Taliban in Helmand. http://news.bbc.co.uk/2/hi/south_asia/8513849.stm

[9]См. об этом: Eck, Kristine. From Armed Conflict to War: Ethnic Mobilization and Conflict Intensification. // International Studies Quarterly, 2009, /about/news/experts//#53. — P. 369–388.

[10]Виктор Иванов: 90% наркобольных употребляют афганский героин. 24.01.2010, http://www.vesti.ru/doc.html?id=337523

[11]Афганский героин и американо-российские отношения. Михаил Гуткин. Голос Америки. 09.12.2009. http://www1.voanews.com/russian/news/Analysis-and-perspectives/Afghan-Heroine-US-Russia-2009-12-09-78923902.html. США не желают бороться с опиумными полями в Афганистане, 22.02.2010, http://www.vesti.ru/doc.html?id=343399&cid=0.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу