О наступлении исламского радикализма

24.05.11
Эксклюзив

О наступлении исламского радикализма

Эксперты МГИМО: Кудряшова Ирина Владимировна, к.полит.н., доцент

Сегодня и политики, и ученые, и публицисты много говорят об угрозе исламского радикализма. Мейнстрим рассуждений таков: свергнут Мубарак — к власти в результате выборов придут «Братья-мусульмане» и нарушат мир с Израилем. Гражданская война в Ливии приведет к образованию на западе страны исламского халифата. Ликвидация бен Ладена вызовет рост активности талибов и международного терроризма. Соглашение о национальном примирении между ФАТХ и ХАМАС обернется исламизацией ООП и ростом палестинского экстремизма. В йеменской народной оппозиции ведущую роль играют исламские политические силы, которые собираются провозгласить теократию… Специально для «Экспертов МГИМО» доцент кафедры сравнительной политологии Ирина Кудряшова прокомментировала проблему «наступления исламского радикализма».

На первый взгляд кажется, что ситуация сложилась катастрофическая. Но на самом деле это не совсем так — а в ряде случаев совсем не так.

Первый момент — мировоззренческий. Можно ли считать радикалами мусульман, чьи жизненные стратегии определяет вера в Бога? В их сознании политические, общественные, юридические, экономические, образовательные институты воспринимаются не как светские, а как мусульманские, то есть неразрывно связанные с исламом. Для верующих мусульман соединение национального и религиозного не является проблемой — проблема в том, какие цели ставит изначально санкционированная религией власть, насколько ее политический курс отвечает национальным интересам.

Зачем винить в подобных «неудобствах» ислам, который представляет собой не только религию, но и мирскую социальную систему? Это, по меньшей мере, странно. Скорее, «виновата» осуществляемая мусульманскими странами модернизация — неорганическая, форсированная, развивающаяся под сильными внешними воздействиями и потому в большинстве случаев непоследовательная. Само модернизующееся государство было вынуждено постоянно искать новые основания легитимности, и мало кому удалось успешно инкорпорировать традицию в политический процесс. С этой точки зрения, «исламистское наступление» — неизбежная болезнь политического развития, связанная с борьбой за демократизацию политической системы. Сегодня мир сворачивается, становится теснее и открытее — отсюда рост ярких проявлений «рассогласования времен» и в отдельных политиях, и в мире в целом.

Иллюстрацией объективности происходящих процессов исламизации может быть светская со времен Ататюрка Турция. После очередного перехода власти от военных к гражданскому правительству в 80-х гг. ХХ века там начинает происходить открытая корректировка самого концепта светского национализма, вызванная необходимостью ускорения развития и, следовательно, укрепления демократической системы как таковой. В 1986 г. при праволиберальном правительстве Тургута Озала была официально одобрена идея национальной культуры, в основе которой лежит тюркско-исламский синтез, что открыло дорогу в политику религиозным сектам и исламистам. Первым «происламским» премьером стал в 1996 г. Эрбакан — и тогда этот выбор казался многим случайным, а сами планы правящей коалиции — наивными. Но это была не случайность, а смена тенденций. В 2002 г. во власть уверенно вошла Партия справедливости и развития — социальные консерваторы, разделяющие исламские ценности. Сложнее ли стало взаимодействовать с Турцией, скажем, в рамках НАТО? Да, сложнее, но вполне возможно.

Второй момент — предметно-политический. Каковы перспективы исламского радикализма в арабских странах? Очень разные, определяемые конкретными комбинациями историко-культурных, политических, социально-экономических факторов. По сути, под одним названием прячутся разные феномены.

«Аль-Каида», например, принципиально отличается не только от египетских «Братьев-мусульман», но и от военизированной ливанской «Хезбаллы». Это организация без национальных корней и национальных интересов. Ее абстрактный всемирный джихад «против иудеев и крестоносцев» в чем-то сродни всемирной борьбе за торжество либеральной демократии. Подобные идеи остро нуждаются в символах. Одним из них был бен Ладен, своей жизнью (бывший плейбой, успешнейший бизнесмен, личный друг многих власть имущих) отринувший соблазны западного мира. Но парадокс в том, что символом он сможет оставаться и в бестелесном виде, а его практическое участие в делах организации было в последние годы минимальным. Проведение «акций возмездия», конечно, возможно, но говорить о каком-то качественно новом этапе в деятельности «Аль-Каиды» нет оснований.

Бороться с радикализмом этого типа можно и нужно, но не только военной силой, а еще и путем политического выдавливания из тех территориальных пространств, где он окопался. Консолидация национальной власти в мусульманских странах — главный враг «Аль-Каиды» и ей подобных, которые находят приют там, где есть вакуум централизованной власти, не развиты современные политические институты. Это Афганистан, территории племен в Пакистане, Йемен, Сомали…

Исламизация ООП в связи с примирением ФАТХ и ХАМАС. А есть ли другой путь? Может ли организация, выступающая от имени народа, не включать существенную часть этого народа? В принципе, может — но тогда появляются два квази-государства, вражда между которыми еще дальше отодвигает палестинцев и мир от ближневосточного урегулирования. Реально ХАМАС представляет элиты, связанные с автохтонными традиционными слоями палестинского населения. С ней, безусловно, очень тяжело взаимодействовать: фундаментальные ценности в условиях конфронтации подавляют прагматизм. Но если расширить возможности легитимации ХАМАС, эсхатологическая составляющая неизбежно начнет ослабевать. Это трудный и опасный путь, но им уже шли другие — например, «Хезбалла», ставшая частью общеливанского политического пространства.

Египетские «Братья-мусульмане» — одна из старейших общественно-политических организаций страны. Она имеет большое влияние в обществе и значительный опыт демократической политической борьбы, участвуя в выборах с 1984 г. Объективно оценить потенциальную роль «Братьев» в национальном политическом процессе мешают, на мой взгляд, два фактора: их аморфность, что характерно для всех «братских» организаций, и отказ от ревизии концепций и платформ, разработанных в иные исторические периоды. Движение эволюционировало, но взгляды, например, его наиболее известного и радикального идеолога Сейида Кутба, относящиеся к периоду строительства арабского социализма и жестоких массовых репрессий против «Братьев» при Гамале Абдель Насере, продолжают оставаться как бы действующими.

О готовности организации к диалогу с другими политическими силами подтверждает их позиция на последних «мубароковских» промежуточных выборах в Консультативный совет (аналог верхней палаты). Тогда «Братья» достигли договоренности о поддержке единых кандидатов с различными силами оппозиции — от либеральной «Вафд» до левой «Таджаммуа’». В провинции Асьют, где не раз происходили конфликты между мусульманами и коптами, «Братья» поддержали кандидата-христианина.

Понимая необходимость идейной и политической структуризации в новых условиях, «Братья» в апреле этого года объявили о создании новой организации — Партии свободы и справедливости. Фактически это означает размежевание между членами ассоциации, поскольку партия позиционируется не как «братская», а как общенациональная. Ее вице-председателем избран известный христианский мыслитель, копт Рафик Хабиб, а учредительные документы подписаны представителями всех провинций страны (среди них 978 женщин и 93 копта).

Таким образом, лидеры «Братьев» прекрасно сознают как произошедшие в стране социально-политические изменения, так и законы современной политики. Сегодня они призывают все политические партии к сотрудничеству на основе общегражданских ценностей. В преддверии сентябрьских выборов в парламент принято решение отказаться от испытанного лозунга «Ислам — вот решение [всех проблем]" в пользу нового «Свобода — вот решение, справедливость — путь к ней».

Йемен и Ливия с точки зрения государственного и национального строительства находятся в начале пути. Там в силу особенностей исторического развития чрезвычайно устойчивы частные локусы власти — традиционные племенные структуры и неформальные политические механизмы. Ни Муаммару Каддафи, ни Али Абдалле Салеху не удалось ввести (в первом случае) и продвинуть (во втором) современные правовые и политические институты, способные создать инфраструктуру разрешения кризисов. Каддафи промедлил с введением конституции; Салех «заморозил» парламентские выборы. Но и исламский радикализм там традиционен, имеет локальную привязку и потому вторичен. В Йемене в основе многих актов насилия лежали не исламские идеи, а неурегулированные отношения племенных групп с государством. Скажем, захват каких-либо территорий или заложников в большинстве случаев сопровождался требованиями строительства школ, улучшения инфраструктуры, освобождения из тюрем соплеменников и, наконец, участия во власти.

В заключение хочу отметить, что не политический ислам, а рассогласование целей экономического, социального и политического развития представляет основную угрозу стабильности и безопасности мусульманских стран, а, значит, и современного взаимозависимого мира.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу