Dura lex, sed lex

21.06.11
Эксклюзив

Dura lex, sed lex

Эксперты МГИМО: Волеводз Александр Григорьевич, д.юрид.н.

Польско-советская война 1919—1920 гг. занимает особое место в истории взаимоотношений двух стран в XX в., а также в развитии российско-польских отношений на протяжении последних почти двух десятилетий. Одним из вопросов, которые в этой связи дискутируются в научной, публицистической и политической литературе, является вопрос о количестве и судьбе красноармейцев, оказавшихся в польском плену.

По этим вопросам ныне имеется обширная историография, опубликованы результаты ряда серьезных исследований в России и Польше. Между тем вопрос о пленных красноармейцах по-прежнему является основанием для возникновения различного рода дискуссий, в том числе, весьма далеких от исторических исследований. Порой полноте дискуссий недостает ясных правовых оценок.

Известно, что в 1998 году в ответ на просьбу Генеральной прокуратуры Российской Федерации провести расследование по факту гибели более 80 тысяч красноармейцев министр юстиции Польши Х. Сухоцкая сообщила: никакого следствия не будет. Хотя сам факт массовой гибели военнопленных в польском плену под сомнение ею поставлен не был. Отказ был обоснован ссылкой на польских историков, которые установили смерть 16–18 тысяч военнопленных по причине «общих послевоенных условий». С тех пор точка зрения официальной Варшавы принципиально не менялась.

Данная информация вряд ли полно и всесторонне отражает правовую сторону проблемы, которая, к сожалению, в отечественных публикациях до настоящего времени не освещена, что, по всей видимости, в какой-то мере способствует «нагнетанию страстей».

Не смея вторгаться в результаты исторических исследований, тем не менее, считаем возможным высказаться по некоторым правовым аспектам оценки событий, связанных с гибелью в польском плену советских красноармейцев.

Прежде всего отметим, что по состоянию на начало 1919 года РСФСР уже присоединилась к действовавшей в то время системе международно-правовых обязательств в отношении военнопленных, которые в первую очередь были предусмотрены Гаагской конвенцией о законах и обычаях сухопутной войны, принятой по инициативе России в 1907 г. (IV Гаагская конвенция, далее по тексту Конвенция). Такое присоединение имело место путем Обращения Советского правительства к Международному Комитету Красного Креста от 30 мая 1918 года, которым оно довело до сведения других государств мира правовую позицию о том, что «международные конвенции и соглашения, касающиеся Красного Креста, признанные Россией до октября 1917 года, признаются и будут соблюдаемы…». Согласно доступным нам литературным источникам, Польша к этому времени еще не объявила о таком присоединении, а присоединилась к названной Конвенции лишь в 1927 г. Поскольку нормы Конвенции и соответствующего приложения к ней (Положения о законах и обычаях сухопутной войны) вступали в действие только после ее ратификации (ст. ст. 4 и 5) или присоединения к ней, следует признать, что в 1919 — 1920 гг. для РСФСР и Польши сложилась парадоксальная ситуация, при которой первая являлась участником названной Конвенции, а вторая сторона юридически в ней не участвовала. Однако, согласно ст. 2 Конвенции, ее нормы «обязательны лишь для Договаривающихся Держав и только в случае, если все воюющие участвуют в Конвенции». Ныне данная норма уже утратила свою силу. Но следует помнить, что все первые международно-правовые акты, относящиеся к международному гуманитарному праву, регламентирующему законы и обычаи войны, содержали такую «оговорку всеобщности» (clausula si omnes), согласно которой положения конвенций были обязательны лишь для договаривающихся сторон. Отказ от clausula si omnes впервые был закреплен в приговорах послевоенных Международных Военных Трибуналов и последовавших за ними Конвенциях, положения которых обратной силы не имеют.

Во-вторых, в соответствии со ст. 3 Конвенции «воюющая Сторона, которая нарушит постановления сказанного Положения [о законах и обычаях сухопутной войны, глава II которого регламентирует правовой статус военнопленного], должна будет возместить убытки, если к тому есть основание. Она будет ответственна за все действия, совершенные лицами, входящими в состав ее военных сил». Иными словами, Конвенцией прямо предусмотрено обязательство ее государств-участников обеспечить: (1) возмещение убытков самим военнопленным при наличии на то оснований, и (2) привлечение к ответственности собственных военнослужащих и других лиц в случае нарушения законов и обычаев войны, в т. ч. при правонарушениях против военнопленных. Это обусловлено тем, что без установления виновности физических лиц, а также конкретных обстоятельств нарушения законов и обычаев войны вести речь об ответственности государств невозможно. Данными нормами Конвенции не установлен процессуальный порядок привлечения к такой ответственности, меры ответственности и некоторые иные важные обстоятельства, влияющие, в частности, на степень и вид такой ответственности и т. п.

В силу этого допускаемые в то время нарушения законов и обычаев войны могли влечь лишь традиционные для международного права формы ответственности государства перед другим государством: компенсации и т. п.

Следует отметить и то, что в международном праве идея об индивидуальной уголовной ответственности за преступления против законов и обычаев войны также впервые была реализована Нюрнбергским трибуналом.

До его учреждения, виновные в военных преступлениях могли подлежать уголовной ответственности только по законодательству отдельных государств. Для этого, в зависимости от правовых традиций и особенностей правовых систем, конкретные государства имплементировали положения об ответственности за нарушение законов и обычаев войны во внутригосударственное уголовное или военно-уголовное законодательство, что позволяло обеспечить исполнение соответствующих норм международного права.

Между тем, по состоянию на 1919 — 1920 гг.:

— в Польше действовало уголовное законодательство, принятое еще в 1903 году (т.н. Кодекс Таганцева), нормами которого не предусматривалась ответственность за преступления против законов и обычаев войны;

— в Советской России действовали Руководящие начала по уголовному праву РСФСР 1919 года, в которых также отсутствовали аналогичные нормы. Более того, даже во вступившем в действие с 1 июня 1922 г. Уголовном кодексе РСФСР, имелась единственная статья о преступлениях против законов и обычаев войны — ст. 214, устанавливающая ответственность за мародерство, т. е. противозаконное отобрание при боевой обстановке у гражданского населения принадлежащего последнему имущества, с употреблением угрозы военным оружием и под предлогом необходимости сего отобрания для военных целей, а также снятие с корыстной целью с убитых и раненых находящихся у них вещей.

Впервые нормы об ответственности за «дурное обращение с пленными» появились в советском уголовном законодательстве лишь в 1927 году в связи с введением в действие Положения о воинских преступлениях3 и с тех пор они закреплялись в последующих уголовных кодексах, вплоть до действующего в настоящее время УК РФ. Аналогичным образом нормы о таких преступлениях ныне закреплены и в уголовном законодательстве Польши.

К настоящему времени такие преступления в национальном и международном праве понимаются, как «военные преступления».

Совершенно очевидно, что ретроактивное применение норм об индивидуальной уголовной ответственности при возможном возбуждении уголовного дела и проведении расследования событий 1919—1920 гг. в порядке уголовного судопроизводства явится нарушением основополагающего принципа современного уголовного права — запрета на придание обратной силы уголовному закону.

И, в-третьих, оценивая уголовно-правовую составляющую проблемы, следует коснуться вопроса о сроках давности привлечения в уголовной ответственности, поскольку в некоторых публикациях по рассматриваемой теме высказывалось мнение о том, что к деяниям, следствием которых стала массовая гибель красноармейцев в польском плену, согласно международному праву не распространяются сроки давности.

Для начала укажем, что в условиях, когда само наличие понятия военных преступлений, подлежащих индивидуальной уголовной ответственности, на тот момент в международном праве не существовало, невозможно предполагать наличие норм о сроках давности. На сегодняшний день неприменение сроков данности к отдельным преступлениям является исключением из общего правила, применяемого как во внутригосударственном, так и международном праве. Такое исключение, в частности, сделано в Конвенции о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г. Придавать этой Конвенции обратную силу значит противоречить основополагающим принципам современного уголовного правосудия.

Отметим также, что различного рода действия и бездействие польских должностных лиц, повлекшие высокую смертность пленных красноармейцев, жестокое обращение с ними и иные противоправные деяния в отношении них, теоретически могли бы рассматриваться в качестве общеуголовных преступлений (оставление в опасности, неоказание помощи больному, причинение телесных повреждений и вреда здоровью, и т. д. вплоть до умышленных убийств при отягчающих обстоятельствах). И, как представляется, информация о них в отечественной и польской литературе, могла бы даже (теоретически) при соответствующем процессуальном оформлении, послужить поводом для возбуждения уголовного дела. Однако, российским законодательством (п. 3 ч. 1 ст. 24 УПК РФ) не допускается возбуждение уголовного дела в случае истечения сроков привлечения к уголовной ответственности, которые применительно к рассматриваемым событиям, безусловно, уже истекли. Аналогичные нормы имеются и в УК Польши.

С учетом изложенного, нет оснований полагать, что конкретным обстоятельствам событий, связанных с нахождением и гибелью красноармейцев в польском плену в 1919 — 1920 годах, ныне может быть дана сколь-нибудь обоснованная уголовно-правовая оценка как преступлениям против законов и обычаев войны, поскольку норм об этом в период указанных событий не было в уголовном законодательстве как Польши, так и РСФСР, а Польша, кроме того, не являлась стороной IV Гаагской конвенции 1907 года.

Нет оснований в настоящее время и для оценки этих событий в качестве общеуголовных преступлений в связи с истечением сроков давности привлечения к уголовной ответственности.

При таких условиях, ни польские, ни российские правоохранительные органы до настоящего времени не взяли (да и объективно не могут взять) на себя ответственность и возбудить уголовное дело по данному факту. Равно как не могут провести расследование по этому поводу в рамках уголовного судопроизводства.

И данное обстоятельство следует знать и понимать с тем, чтобы, с одной стороны, правильно истолковывать в дискуссиях правовые аспекты трагических событий нашей истории, а с другой — правильно подходить к оценке правовых аргументов оппонентов.

Dura lex, sed lex. Суров закон, но это закон.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу