«Разговоры о том, что 11 сентября стало великой вехой в истории международных отношений, – это изобретение американской политической мысли»

11.09.11
Эксклюзив

«Разговоры о том, что 11 сентября стало великой вехой в истории международных отношений, – это изобретение американской политической мысли»

Эксперты МГИМО: Богатуров Алексей Демосфенович, д.полит.н., профессор

Прошло ровно 10 лет со времени самого громкого теракта в истории — 11 сентября 2001. Почти 3000 погибших и другие страшные цифры не в состоянии отразить все последствия тех событий. Мир, каким человечество знало его до того осеннего дня, изменился. Мы попросили экспертов МГИМО оценить с высоты прошедших 10 лет влияние террористических актов 9/11 на мироустройство. Первый проректор МГИМО профессор Алексей Богатуров — о трех главных глобальных трендах, имевших место в 2000-х годах, а также о том, на что были бы способны американцы, не случись 9/11.

— Есть мнение, что события 11 сентября 2001 года стали вехой, которая знаменует коренное изменение миропорядка. Что качественно изменилось более всего после 11 сентября? Какие изменения кажутся Вам наиболее важными? Какие глобальные тренды были запущены?

— Мне кажется, что все разговоры о том, что 11 сентября стало какой-то великой вехой в истории международных отношений, — изобретение американской политической мысли. Это звучит примерно так же грандиозно и бессмысленно, как известный советский постулат, что Великая октябрьская социалистическая революция была рубежом мировой истории. Это абсолютная идеологема.

На самом деле, 2000-е годы — важный этап в развитии мира, и здесь было несколько переплетающихся тенденций.

Я бы начал с того, что произошла встречная эскалация, с одной стороны, амбиций США, резко возросших при республиканцах, которые, с другой стороны, не были подкреплены достаточной прочностью американских экономических позиций. То есть, положение США в мире непрерывно укреплялось на протяжении 1990-ых годов и до сих пор остается довольно прочным, но тот объем задач, которые ставила перед собой Америка в 2000-е годы, на мой взгляд, превышал прирост американского экономического могущества и прирост еще более скоро возраставших внутренних социальных потребностей — потребностей американского общества в расширенном потреблении благ. Вот что получилось. То есть, если бы американцы потребляли меньше, денег хватило бы и на войну и на Америку, а получилось, что избалованные 10-летним благополучием жители США продолжали потреблять все больше и больше. Не то чтобы у Америки не хватило средств на проведение затратной политики, но сложилось ощущение, что происходит приостановка нарастания качественного потребления. Это вызвало среди населения острое недовольство, которое стимулировало подготовку мирового кризиса изнутри США. Это первое.

Вторая тенденция заключалась в том, что выходцы из арабских стран накопили к началу 2000-х колоссальные запасы нефтедолларов, научились вкладывать эти доллары в Швейцарию и в другие страны, но начали ощущать свое недостаточное политическое влияние в мире — по сравнению с тем ресурсами, которыми обладали. Вот эти самые исходно ближневосточные, исходно — хоть это и не совсем правильное слово, но все равно скажу — исламские деньги поняли, что они не уважаемы в такой степени, в какой им полагалось бы быть уважаемыми. И это было удачно — или, наоборот, неудачно для мира — использовано экстремистами. Они подняли идею противостояния ислама с Западом, и, сыграв на каких-то исторических чувствах, смогли спровоцировать отчетливый образ противостояния Запада с традиционным, прежде всего исламским, Востоком. Это противостояние нашло подтверждение в военных столкновениях, военных эксцессах, в частности, в том, что происходило в Афганистане, в Судане (до того, как там был наведен порядок) и в том, что произошло в конце концов с Саддамом Хусейном. Это вторая черта прошедшего десятилетия.

Третья тенденция заключалась в следующем. Как всегда, любая война, любой кризис, которые долго предрекают, все равно оказываются неожиданными. Никто не понимает, когда именно грянет кризис или война. О том, что американская экономика перегрета, писали еще в 90-ых годах. О том, что виртуальная экономика стимулирования нематериальных благ решает социальные и политические задачи, но создает большой риск для стабильного развития, тоже писали. О том, что все «бабахнет» в один прекрасный день в 2008 году, никто не знал. И тем не менее, возник финансовый кризис. Он дружно тряхнул и европейские, и азиатские, и американские страны — и поставил под вопрос долгосрочный тренд политического развития, в том смысле, что вектор политики, начиная с Рейгана, с 80-ых годов прошлого века, был не давать государству вмешиваться в экономику, полагаться на предприимчивость частной инициативы и саморегулирование рыночного механизма. Впервые за 30 лет была поставлена под сомнение целесообразность этого тренда. Возник вопрос о том, что политическое вмешательство в экономику — не такая уж праздная вещь, она тоже бывает необходима, хотя нельзя этим увлекаться. И годы, которые прошли после этого, оказались временем острых дебатов о том, сколько политики можно в экономике.

Эти дебаты в таком же разрезе перекинулись и на Россию. Сначала, в последние годы Путина и первые годы Медведева, говорили: «Да-да, смотрите, что творится. Надо создавать мощные инструменты государственного регулирования экономического развития». А потом президент вдруг заявил, что частная инициатива все-таки нужна, и даже государственные корпорации надо преобразовать — делать их частными.

Ни в США, ни у нас процесс определения приоритетов в соотношении экономики и политики не закончен. Поэтому в наше время будет вырабатываться решение этого вопроса — и будет это происходить накануне или во время предстоящих выборов. Мы станем, судя по всему, свидетелями того, куда качнется маятник. А может быть, все будет зависеть от того, придет вторая волна кризиса, как многие считают, или нет.

— Еще один, более частный вопрос. Есть мнение, что если бы 9/11 не случилось, США все равно начали бы свои операции в Афганистане и в Ираке. Что Вы об этом думаете?

— Это очередная глупость, придуманная журналистами. В политике и в истории нет сослагательного наклонения. Я думаю, что можно говорить о другом: 90-е годы страшно — и безнаказанно — развратили США. Америка считала, что можно практически все, если тот, с кем ты собираешься драться, не имеет ядерного оружия. Дело могло зайти гораздо дальше, чем оно зашло.

Я помню эффект от того, что произошло 11 сентября. Ты наблюдаешь за происходящим по телевизору и думаешь: «Боже мой, людей жалко, бедные американцы…». С другой стороны, есть такая штука, как стратегическая неуязвимость. Америка пользовалась стратегической неуязвимостью в течение нескольких столетий, до появления ядерного оружия. Потом она ее утратила, потому что у СССР появились баллистические ракеты. Позже, когда стало ясно, что Советский Союз и Америка никогда не будут использовать ядерное оружие друг против друга, стратегическая неуязвимость фактически вернулась. И вот 90-е годы убеждали Штаты в том, что Америка (на фоне формального, но уже не работающего ядерного противостояния), снова получила эту неуязвимость.

И вдруг эти, казалось бы, жалкие террористы говорят: «Ребята, не зарывайтесь, мы все равно сможем вас достать». Это был, конечно, большой переворот в сознании военного истеблишмента. И в сознании гражданских политиков тоже. Оказалось, что можно очень больно ударить Америку, не разрушая ее. Что и было сделано. Поэтому мне кажется, что после 9/11 американцы стали гораздо осмотрительнее. Не случись 11 сентября, они могли бы пойти гораздо дальше.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу