Сходная логика применялась и во время Карибского кризиса,
но тогда эскалацию конфликта удалось остановить путем прямого контакта
между лидерами СССР и США. Есть подозрение, что если бы число
участников в Карибском кризисе было больше, последствия могли бы быть
гораздо серьезнее…
Говоря об обстоятельствах возникновения Первой мировой войны, историки,
как правило, очень много внимания уделяют политическим и экономическим
факторам. Мне представляется, что при всей безусловной значимости этих
факторов, недостаточное внимание уделяется чисто военным составляющим ситуации,
а именно особенностям и роли мобилизационных планов сторон
и техническим возможностям уничтожения живой силы противника. Накануне
Первой мировой войны произошли события, существенно изменившие представления
о возможности нанесения потерь противнику с использованием тяжелой
артиллерии и, в связи с этим, с необходимостью иметь
значительно больший по размеру численный состав армии. Эти новые идеи были
опробованы в ходе русско-японской войны 1905 года,
и в особенности в балканских войнах 1912–13
годов. Балканские войны отличались очень высокой степенью мобилизации
населения, что стало возможным в результате исключительно интенсивно
ведшейся националистической пропаганды во всех государствах-участниках
войны. Уровень мобилизации во время второй балканской войны в Сербии
достигал 20 процентов населения, а в Болгарии — 25 процентов
населения. Эти совершенно запредельные цифры позволили Сербии — стране
с населением в 3,5 миллиона человек, выставить огромную
семисоттысячную армию. Еще большую армию выставила чуть более населенная
Болгария. Европейские правительства охотно поставляли всем сторонам балканских
войн тяжелое вооружение, в результате чего военные действия превратились
в гигантскую бойню.
Уже эти события могли бы позволить европейским странам
и их правительствам оценить реальные масштабы потерь и характер
военных действий в назревающей Первой мировой войне. Но вместо того,
чтобы предпринять какие-то меры по предотвращению конфликта,
все основные европейские державы лишь ускоряли процесс перевооружения армий
и совершенствовали характер мобилизационной системы. Во всех
странах-участниках националистическая пропаганда использовалась чрезвычайно
широко, ибо без соответствующего идеологического подкрепления просто невозможно
было представить себе ведение боевых действий такого масштаба,
и в течение столь долгого времени. Между тем структура
и характер мобилизационных планов Франции, России, Германии
и Австро-Венгрии во многом предопределили ход боевых
действий в течение первых месяцев войны.
Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление, и рассмотреть
общие проблемы стратегической стабильности. Понятие стратегической стабильности
широко используется в настоящее время для определения устойчивости систем
ядерного оружия по отношению к случайно или преднамеренно начатому
конфликту, а именно стратегически стабильной называется такое соотношение
вооружений, когда любая из сторон, несмотря на нанесение первого
удара противником, оказывается в состоянии нанести ответный удар,
причиняющий заведомо неприемлемый ущерб. Знание каждой из сторон конфликта
о неизбежности гарантированного неприемлемого ущерба для себя
в случае начала конфликта, является естественным фактом сдерживания,
не позволяющим никакой из сторон приблизиться к началу войны,
и тем самым удерживающим стороны не только от нанесения первого
удара, но и заставляющим их относиться очень осторожно
к обычным ситуациям и конфликтам низкого уровня, не доводя
до такого положения дел, когда взаимные военные действия могут ускользнуть
из-под взаимного политического контроля.
Насколько мне известно, эта чрезвычайно широко распространенная идея
в отношении баланса ядерных вооружений, не применялась
в отношении обычных вооружений. Между тем, ситуация в Европе летом
1914 года является очень хорошим примером очевидного нарушения принципа
стратегической стабильности. Дело в том, что Германия
и Австро-Венгрия по совокупному людскому
и техническому потенциалу явно уступали России и Франции,
но лишь в долговременной перспективе. В реальности баланс
наличных вооруженных сил в краткосрочной перспективе значительно отличался
от баланса в долгосрочной перспективе благодаря существенному
различию в скорости мобилизации. Германия и Франция были
в состоянии мобилизовать свои вооруженные силы за время менее недели,
в то время как России, обладавшей колоссальными людскими резервами,
для мобилизации требовалось как минимум сорок дней. Дисбаланс военной мощи
в долгосрочной перспективе заставлял немецких генштабистов очень серьезно
задумываться над тем, что можно было предпринять для спасения ситуации. Именно
поэтому немецкий генштаб с особой тщательностью разрабатывал
мобилизационные планы, проводил постоянные тренировки офицеров, отвечающих
за переброску войск, и в результате пристального внимания
к этой проблеме довел до совершенства мобилизационный механизм,
который работал как часы и был в состоянии перебрасывать огромные
массы войск на значительные расстояния, например с западного
на восточный фронт. Именно так созрел знаменитый план Шлиффена, который
предполагал очень быструю мобилизацию немецких вооруженных сил
и использование их для разгрома Франции в течение сорока дней
путем вторжения во Францию через нейтральную Бельгию. Таким образом, если
мы посмотрим на общую ситуацию с мобилизационными возможностями
в Европе, мы обнаружим следующую вещь — благодаря медленным
темпам мобилизации российской армии появлялся зазор во времени, который
позволял превратить безнадежную с точки зрения долгосрочного использования
ресурса войну на два фронта в последовательность двух войн —
первую с Францией, вторую с Россией, в которых достижение победы
не выглядело столь уж невероятным фактом.
Этот расчет на эксплуатацию существующей стратегической нестабильности
опирался, правда, на некоторые неизбежные допущения, а именно:
- Бельгия беспрепятственно пропускает немецкие войска через свою
территорию;
- Англия не вступает в войну.
Оба эти допущения в реальности оказались нарушенными. Бельгия
отказалась пропустить немецкую армию и сопротивлялась в течение двух
недель, во время которых немецкие войска безуспешно пытались взять
крепость Льеж. Второе нарушение условий плана Шлиффена произошло вследствие
решения британского правительства, и было в значительной степени
инициировано нарушением бельгийского суверенитета. Британцы не могли
допустить появления немецких войск на берегу Ла-Манша,
и даже родственные связи императора Германии с британским королевским
домом не смогли удержать Британию от вступления в войну.
Другим важным элементом стратегической нестабильности в Европе 1914
года было отсутствие у России отдельных планов мобилизации против Германии
и Австро-Венгрии. Россия, поставленная убийством эрцгерцога
Фердинанда и австрийским ультиматумом Сербии в условия необходимости
немедленной мобилизации, автоматически начала мобилизовывать армию
и против Германии, чем вызвала паническую реакцию германского военного
и политического руководства, так как стало очевидно, что план Шлиффена
может провалиться. Император Вильгельм II посылал российскому императору
Николаю II телеграммы, умоляя остановить мобилизацию, но в силу
планов русского генштаба (это бы означало одновременно остановить
мобилизацию против Австро-Венгрии) и общего настроения
в стране сделать это уже было невозможно. Таким образом мы видим, что
структура мобилизационных планов имеет по существу те же самые черты,
и приводит к тем же самым результатам, что и стратегическая
нестабильность в случае наличия у сторон ядерного оружия.
Другим, не менее важным фактором чисто военного свойства, была
аналогичная структура договора между Францией и Англией
о распределении ответственности в защите береговой линии.
В соответствии с меморандумом, подписанным только военными властями
(о содержании которого не было ничего известно даже британскому
кабинету министров, за исключением премьер-министра и лорда Грэя,
ответственного за внешнюю политику), ответственность по защите
морского побережья определялась следующим образом: британский флот брал
на себя задачу прикрытия Атлантического побережья Франции и пролива
Ла-Манш, в то время как французский флот
сосредотачивался в Средиземном море для защиты южной морской границы
Франции. Когда британский кабинет министров узнал о наступлении германских
войск на Францию через Бельгию, лорд Грэй обратился к британскому
парламенту с просьбой о военных кредитах, и раскрыл перед
депутатами реальное положение дел с ответственностью британского
и французского флотов. Он сообщил изумленным депутатам, что
в силу заключенной конвенции, если Британия немедленно не вступит
в войну, то ключевое для обороны Британии французское побережье
Ла-Манша останется без прикрытия и, соответственно этому,
вступление Британии в войну на стороне Франции в текущей
ситуации является неизбежным. Вступление Британии в войну являлось
в большой степени неожиданностью для германского руководства,
в особенности для императора Вильгельма II, который надеялся удержать
Британию от военных действий в силу близкородственных отношений
с британским королевским домом. Но, как и в случае
с Россией, расчеты Вильгельма II на личные связи монархического
характера оказывались недействующими. Впоследствии в многочисленных
мемуарах участники событий июля–августа 1914 года неоднократно отмечали, что
сползание в войну происходило помимо их воли. Как представляется,
дело здесь не столько в конкретной политической воле руководства
втянутых в войну европейских стран, сколько в том, что
мобилизационные планы имеют скверную особенность оказывать решающее влияние
на менталитет военного руководства, которое, в свою очередь, ставит
политическое руководство стран перед свершившимся фактом, и настаивает
на том, что «изменить уже ничего нельзя». В сочетании с хорошо
известным выводом о резком сужении горизонта принятия решений
в условиях стресса (а стресс в июле–августе 1914 года
с очевидностью наблюдался в руководстве всех европейских стран),
война действительно становилась неизбежной и практически ее начало
не зависело от воли руководства вступающих в нее стран.
В то же время во Франции и Великобритании после войны
наблюдались многочисленные попытки возложить ответственность за начало
войны на Германию. Формально это вполне справедливое утверждение, так как
именно Германия объявила войну России и Франции, и вторглась
на территорию нейтральной Бельгии для того, чтобы получить наиболее легкий
доступ на французскую территорию. По существу же все стороны
несут ответственность за возникновение вооруженного конфликта, прежде
всего из-за наличия тайной дипломатии. Взаимные обязательства
между Россией и Францией, Францией и Великобританией держались
в глубоком секрете до самого начала войны, создавая искаженную
картину ситуации в Европе у германского руководства, и возбуждая
у немецкого генштаба надежды на легкую победу с помощью
исключительно сложных для выполнения маневров войсковыми ресурсами.
Конечно, это утверждение ни в какой мере не оправдывает
германское руководство, которое ввязывалось в войну в условиях
достаточно явного дисбаланса сил, но совершенно не случайно после
присоединения США к Антанте и победы в войне в ноябре 1918
года, американский президент Гарольд Вильсон начал настаивать
на проведении более открытой и ясной для общества политики военных
союзов и дипломатической активности. Известный британский дипломат Гарольд
Никольсон в своей книге «Как делался мир в 1919 году» даже
разделяет мировую дипломатию на две фазы — до и после
Версальского мира. Несомненно, после Версальского мира дипломатия
не только под влиянием Вильсона, но и под влиянием
большевистского правительства стала более открытой. Это не спасло, однако,
Европу от Второй мировой войны, причины которой были весьма далеки
от описанных выше факторов, способствовавших возникновения Первой мировой
войны, и имели существенно более глубокий идеологический характер.
Рассматривая условия возникновения Первой мировой войны в современной
перспективе, представляется полезным обратить внимание на процесс
эскалации конфликта, который был вызван структурой мобилизационных планов.
А именно: Австро-Венгрия, объявив войну Сербии, вызвала
вступление в войну России. Объявив мобилизацию против
Австро-Венгрии и Германии, Россия, у которой
не было отдельного плана мобилизации против Австро-Венгрии,
поставила Германию перед необходимостью отмобилизовать вооруженные силы
и вступить в войну одновременно против России и Франции.
Наступление через Бельгию, предусмотренное планом Шлиффена, в свою очередь
поставило перед Великобританией необходимость вступления в войну.
Мы видим цепочку эскалационных действий, неизбежно завершающихся всеобщим
конфликтом, причем на каждом этапе эскалации решения, принимаемые
политическим руководством, представляются достаточно обоснованными,
но не учитывают самого факта последующей эскалации.
Сходная логика применялась и во время Карибского кризиса,
но тогда эскалацию конфликта удалось остановить путем прямого контакта
между лидерами СССР и США. Есть подозрение, что если бы число
участников в Карибском кризисе было больше, последствия могли бы быть
гораздо серьезнее. Отчасти это подтверждается реакцией Фиделя Кастро
на соглашение между СССР и США.
В современном мире, где число участников любого достаточно серьезного
конфликта намного больше двух и, по крайней мере, сравнимо с числом
участников Европейского конфликта 1914 года, опасность эскалации
становится весьма реальной. Особенно велика она в случае, когда некоторые
из участников конфликта (даже не самые крупные) ведут себя совершенно
безответственно (примером чего является поведение Украины в настоящее
время). Возможно, что подобное поведение вызвано внутренней нестабильностью
и является средством решения внутриполитических задач.
Но тогда особое значение приобретает комплексный двухуровневый анализ
ситуации, учитывающий как внешнеполитические, так и внутриполитические
аспекты.