Учеба в МГИМО 50 лет назад

14.10.14
Эксклюзив

Учеба в МГИМО 50 лет назад

Эксперты МГИМО: *Кулагин Владимир Михайлович, к.ист.н., доцент, почетный профессор МГИМО

По просьбе редактора экспертной колонки почетный профессор МГИМО Владимир Кулагин вспоминает о своей учебе в Университете.

В институт я поступил в 1960 году. Это остается одним из самых радостных событий в моей жизни. Я даже сохранил пожелтевшее c тех пор почтовое извещение о том, что я зачислен на 1 курс факультета МО. С той поры вся моя жизнь, даже когда я периодически находился на дипломатической работе, была связана с МГИМО.

Не знаю до сих пор, чем меня привлекли международные отношения. К тому времени я уже окончил мореходное училище, ходил в «загранку», потому неплохо по тем временам зарабатывал, меня рекомендовали в высшее мореходное училище. Но уже тогда меня все больше интересовал вопрос — почему люди в разных странах, где мне приходилось бывать, живут так, как они живут. Начал самостоятельно, по существу заново, изучать английский язык, кое-как общаться с докерами в портах. Однажды в Калькутте к нам на судно приехали «отдохнуть» сотрудники генконсульства и торгпредства. Среди них были два молодых человека примерно моего возраста, которые удивили местных индийцев прекрасным знанием языка бенгали. Ребята рассказывали мне о жизни Индии, международных делах, о дипломатической работе. Оказалось, что это практиканты из МГИМО. Тогда я впервые услышал об институте и загорелся желанием продолжать образование, причем именно там.

Я это пишу для того, чтобы подчеркнуть важность выбора профессии. Уже будучи преподавателем, я встречал студентов, которые «мучились» в институте. Не из-за лени. Из них получились бы прекрасные филологи, модельеры, врачи, инженеры. Но по настоянию родителей или из соображений престижности вуза они обрекали себя на нелюбимую профессию. Правда, я до сих пор не знаю, как конкретно помогать молодым людям в выборе профессии.

За год до моего поступления Н.Хрущев решил «укрепить» дипломатию выходцами из трудящихся. По новым правилам примерно 80 процентов студентов до поступления должны были прослужить в армии или отработать два года на производстве. Вступительные экзамены я сдал средненько, но в институт был зачислен по «производственной квоте». С одной стороны, такая практика имела положительный результат — абитуриенты имели некоторый жизненный опыт и знали, зачем они поступают в вуз. Но, с другой, это были люди, многим из которых за два года до этого не удалось сдать вступительные экзамены в какой-то вуз, а дальнейшая работа или служба в армии дополнительно ослабили их способности к учебе. Неудивительно, что большинство моих однокурсников стали хорошими служащими, но, как правило, не достигли особых карьерных вершин. Только один из нашего выпуска стал послом, да и тот из бывших «школьников» (то есть тех, кто поступил в университет сразу после окончания школы). И нынешнее руководство МИДа и загранучреждений за небольшим исключением — это бывшие «школьники». Исходя из этого опыта, я поддерживаю принцип поступления в вузы по результатам ЕГЭ, разумеется, с условием совершенствования этой системы. Несмотря на широко распространенные сетования о кризисе школьного образования могу ответственно утверждать, что за последнее время интеллектуальный уровень студентов существенно повысился, резко возросло число талантливых «иногородних» молодых людей.

При поступлении в институт я впервые столкнулся со случаем государственного, а не бытового антисемитизма. Один из абитуриентов, с которым я подружился при сдаче вступительных экзаменов, набрал самые высокие баллы. До этого он два года проработал на стройке. Но в списке зачисленных в институт его фамилии не было. Я был уверен, что это какое-то недоразумение. Но он сам с горечью объяснил мне, что не приняли его потому, что в «пятой графе» его анкеты значилась национальность «еврей». Мне было очень стыдно. В конце 70-х мне удалось хоть частично замолить свой «славянский грех». Я был тогда деканом факультета МО и в мандатной комиссии возник все тот же вопрос о незачислении абитуриента, сдавшего все вступительные экзамены на «отлично», но имевшего несчастье принадлежать к той же «некачественной» национальности. Тогда мне удалось убедить коллег и курирующего наш институт сотрудника ЦК КПСС в необходимости принять этого юношу. Но, к сожалению, это был тогда единичный случай. И сегодня я с большой горечью отмечаю очень опасную тенденцию к возвращению деления людей на качественные и некачественные национальности. Надеюсь, это не коснется нашего института.

Мне очень нравилось учиться в институте. Правда, нередко преподаватели не хотели или не могли логично объяснить ту или иную позицию. До сих пор помню, как преподаватель по истории КПСС (довольно добрый вне аудитории дядька) при обсуждении возникшего у некоторых из нас сомнения относительно диктатуры пролетариата буквально кричал с переходом на угрожающий рык: «Не знаете — научим! Не хотите — заставим!». Примерно такой же была реакция на просьбу объяснить тогда незыблемую догму относительно того, что в ходе ядерной войны погибнет только капитализм.

Другим недостатком по сравнению с нынешней ситуацией было почти полное отсутствие зарубежных источников и информации. Доступ в «спецхран» библиотеки, где хранилась подобная «отрава», можно было получить только немногочисленным отличникам со старших курсов. Но и там все статьи о Советском Союзе, а тем более карикатуры на вождей, были тщательно выстрижены. Приходилось восполнять недостаток информации слушанием иностранного радио через завесу глушилок. Нам постоянно напоминали, что вуз у нас идеологический, а мы — «бойцы международного фронта». Любое отступление от «линии партии», чтение самиздатовской литературы, да и слушание «иностранных голосов» решительно пресекалось, вплоть до исключения из института.

Под влиянием то ли неизвестных мне генов, то ли прочитанных книг у меня сложилось либеральное мировоззрение. Но я с большой терпимостью и интересом отношусь к другим подходам. Я не скрывал своих позиций от студентов, но никогда не навязывал их. Однажды в магистратуре я поставил отличную оценку слушателю из КНДР, который подготовил диссертацию по международным аспектам доктрины чучхе. Она действительно была технически отлично выполнена, хотя я был абсолютно не согласен с этой доктриной, что откровенно заявил ее автору. У меня и сейчас довольно критическое отношение к некоторым аспектам внешней политики. Я лишь считаю, что излагать свое мнение надо корректно. Суть пропаганды существенно отличается от задач анализа международных дел. За всю историю работы в МГИМО мои взгляды никто не ограничивал и, тем более, не запрещал, хотя иногда я понимал, что «плыву против течения». Надеюсь на такое же отношение к иному мышлению от бывших моих студентов.

Я до сих пор считаю, что относительный процент хороших преподавателей у нас был и остается выше, чем в других общественно-политических вузах. Во-первых, просто у нас больше доля преподавателей иностранных языков, в подавляющем большинстве высококлассных специалистов своего дела. Благотворное влияние оказывало и то, что другие преподаватели привлекались МИДом в качестве экспертов. Многие международники-практики часто выступали перед преподавателями и студентами, а иногда и преподавали у нас.

Но уже где-то на втором курсе я обнаружил, что некоторые преподаватели уныло или с выражением вместо лекций зачитывают в значительной степени устаревшие к тому времени учебные пособия или оглашают даже визуально ветхие конспекты, обновляя их решениями последних съездов КПСС. Именно тогда ректор Федор Данилович Рыженко, которого уважительно и с опаской называли «Царь Федор», начал решительно требовать от кафедр создания комплекса нового поколения учебников, которые стали предшественниками современных учебников по истории международных отношений, международному праву, мировой экономики, истории крупнейших стран мира. Развратила меня и обнаруженная где-то в Исторической библиотеке статья Писарева «Наша университетская наука», где автор утверждал, что введение обязательного посещения занятий в российских университетах нанесет больший ущерб, чем десятки дураков-профессоров (извините, так у автора). С помощью каких-то ухищрений я добился свободного посещения лекций. Но занятия по иностранным языкам и большинство семинаров посещал неукоснительно. За долгие десятилетия преподавательской работы я никогда не требовал обязательного посещения моих лекций или семинаров. Предпочитал выяснять знания и прилежание на зачетах и экзаменах, желательно письменных.

Естественно, было много замечательных преподавателей. Мне очень повезло, что где-то на третьем курсе меня и некоторых моих товарищей заметил профессор Николай Николаевич Яковлев. В то время он только что опубликовал первую в советское время фундаментальную «Новейшую историю США». Лектор он был не самый блестящий, но посвящал очень много времени неформальным беседам со студентами, внимательно и уважительно выслушивал наши часто завиральные идеи, а главное, давал почитать появлявшиеся у него книги по международным отношениям американских авторов. Большое впечатление на меня произвела книга Ганса Моргентау, отца современной школы «реализма». Я даже написал дипломную работу по сочетанию идеологического антикоммунизма с прагматизмом учета соотношения сил во внешней политике США. Еще до ее защиты с помощью Н.Яковлева мне удалось ее опубликовать в качестве небольшой книжонки. На эту же тему через два года я защитил и кандидатскую диссертацию. Теория «реализма» долгие годы оставалась путеводной нитью в моих исследованиях международных отношений, пока на старости лет я не влюбился в молодую тогда теорию «демократического мира».

Студенты выпускных курсов неоднократно советовались со мной относительно целесообразности работы в МИДе или других госучреждениях. Я до сих пор уверен, что это прекрасная школа для начинающих специалистов. Но при этом предупреждал, что госслужба требует строгого следования корпоративной этике. Дипломат не имеет права проводить «собственную» внешнюю политику, хотя бы в деталях отличающуюся от внешнеполитического курса руководства страны. По крайней мере, выражение «собственного особого мнения» создает ложное впечатление о позиции государства у наших контрагентов — союзников и противников. В этом отношении дипломатия сродни армейской службе.

Именно по этой причине я ощущал себя весьма комфортно на дипломатической работе во второй половине 80-х и в начале 90-х годов. С началом же курса на построение многополюсного мира я предвидел его перспективы и понял, что было бы нечестно с моим мировоззрением оставаться на государственной службе. Поэтому, особо не афишируя причин, я решил покинуть дипломатию и переквалифицироваться в преподаватели, заняться исследовательской работой. Но это, предупреждал я обращавшихся ко мне за советом, трудное персональное решение.

Таковы некоторые отрывочные и сугубо личные соображения, возникшие в связи с просьбой портала Университета вспомнить об учебе в МГИМО в давние времена. Мне, думаю, и другим моим сверстникам было бы любопытно почитать размышления нынешних студентов о волнующих их вопросах обучения в МГИМО полвека спустя.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу