Четыре восковые пятерки

17.10.14
Эксклюзив

Четыре восковые пятерки

Эксперты МГИМО: Буторина Ольга Витальевна, д.экон.н.

Еще одна история о поступлении в МГИМО: выпускница 1983 года, профессор кафедры европейской интеграции Ольга Буторина — о тонкорунных овцах, английской грамматике и гендерном неравенстве.

В 1977 году советский народ жил буднями десятой пятилетки. Корабли «Союз» летали в космос, атомный ледокол «Арктика» пробивался к Северному полюсу, возводились новые гиганты машиностроения, советские хоккеисты громили канадцев на нашем и их льду. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев стал одновременно председателем Президиума Верховного Совета. Днем на заводах и фабриках проходили многотысячные митинги против нейтронной бомбы, вечером образованный люд ловил на коротких волнах глушившиеся «голоса» — иностранные радиостанции. Партия добросовестно боролась с диссидентами, одного из них даже обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Мировая цена на нефть уверенно поднималась, из Сибири в Европу тянулись новые трубопроводы. Недавно подписанный Хельсинский акт давал надежду на длительный мир, благополучие и, возможно, победу социализма.

Мне оставался год до окончания школы. На семейном совете было принято решение штурмовать МГИМО. Резервов для этого было не много, но и не мало. Мои родители — мама школьный учитель и отец военный летчик — не имели ни малейшего отношения к МИДу и Внешторгу и никого там не знали. Зато они свято верили в советскую систему и ее социальные лифты, поскольку всего в жизни добились сами. Главным препятствием был мой пол: девушек в МГИМО практически не брали. Некоторое послабление делалось для факультета международных экономических отношений. Мне легко давалась математика, и я даже имела грамоту, подписанную академиком Колмогоровым — автором общенациональной реформы математического образования. Английская спецшкола и любовь к географии давали шанс хорошо сдать еще два (плюс к математике) предмета на факультет МЭО.

Хуже обстояли дела с сочинением: я писала с орфографическими ошибками. Но сочинение сдавали во все вузы, и поэтому проблему предстояло решать в любом случае. Осенью меня привели к выдающемуся педагогу и репетитору Нине Александровне Берман. В ее огромной квартире у Кутузовского проспекта, насквозь пропитанной запахом иностранного табака, повсюду занимались ученики. Проверив мой первый диктант, импозантная и массивная Нина Александровна произнесла незабываемое: «Ты дура, и запомни это. От вас, дураков, требуется одно — не писать в сочинении слов, которых вы не знаете».

Тогда меня это потрясло и возмутило. Сейчас же я вспоминаю Нину Александровну с величайшей нежностью и благоговением. Суть ее уникальной методики состояла в том, чтобы каждый ученик блестяще овладел родной речью на строго ограниченном участке, отвечавшем его способностям. Все остальное отсекалось. Нина Александровна твердила: «В русском языке из любого правила десятки исключений. Выучи одно и пиши его всегда. Знай, что остального ты не знаешь, и не пиши никогда!». Для убедительности она размахивала в воздухе неженским кулаком с горящей сигаретой. Ее советы очень помогли мне в жизни, и не только поступить в МГИМО. Не писать того, чего не знаешь — первейший принцип моей научной работы.

Подать документы в МГИМО было совсем не просто. Сначала требовалось получить рекомендацию комсомольской и партийной организации школы, потом — районного комитета комсомола и, наконец, районного комитета КПСС. На каждом этапе собирались важные комиссии, где испытуемым задавали вопросы на знание внутренней и внешней политики страны и международной обстановки. Вся эта канитель началась зимой и продолжалась до мая. Помню, как с сожалением смотрел на меня дедушка из старых большевиков, заседавший в партийной комиссии района. «В МИМО, деточка, собралась, ну, попробуй, попытка не пытка». То же недоумение читалось в глазах родственников, друзей и школьных товарищей — отправлять девочку в МГИМО считалось чистым безумием.

В мае 1978 года я впервые ступила на территорию МГИМО. Приемная комиссия работала в пятиэтажном школьном здании в Николощеповском переулке у Смоленской площади, где помещался международно-правовой факультет. На стойке гардероба лежала пачка институтской многотиражки «Международник». Газету никто не продавал, люди подходили, клали монеты в блюдце и забирали экземпляр. Меня это поразило. Как бы было хорошо, чтобы сейчас в институте таким же образом продавалась питьевая вода.

На все факультеты абитуриенты сдавали по четыре экзамена: три устных и сочинение. Оценки ставились по пятибалльной шкале. Пятой оценкой был средний балл по аттестату, вычислявшийся с точностью до полбалла. Золотые медалисты сразу зачислялись, если они сдавали два экзамена на «отлично».

Первой шла география. Каждый билет включал два вопроса — по экономической географии СССР и по мировой экономике. Мне достались текстильная промышленность СССР и размещение производительных сил в ЮАР. Абитуриенты отвечали стоя у карты и показывая указкой все, о чем они говорили. Когда я закончила рассказ о льняных полях и ткацких фабриках, пожилой профессор попросил показать центры производства шерстяных тканей. Получив ответ, он начал расспрашивать о видах шерсти и постепенно дошел до пород овец, чего я никак не ожидала.

Когда он спросил, откуда в СССР завезли тонкорунных овец, руки и ноги совершенно перестали меня слушаться. Указка сама проплыла от Турции к Ирану. Профессор поморщился и предложил вспомнить историю о том, как Ясон с товарищами добыли золотое руно. Я потупилась. Он укоризненно заметил, что приличным людям стыдно не знать древнегреческую мифологию.

С экономикой Южной Африки было легче: туда аргонавты не доплыли. Когда я вышла в коридор, меня окружили с расспросами ждавшие своей очереди ребята. История про овец и греческие мифы никого не удивила; рассказывали, будто в соседней аудитории грозный Олег Дмитриевич Чувилкин гонял абитуриентов по консервным заводам и породам промысловых рыб.

На математике нас посадили в большую, светлую аудиторию — каждого за свой стол. В моем билете было четыре задания: доказать теорему Виета, упростить выражение, найти область определения функции (логарифмы с модулями), решить геометрическую задачу. Условие задачи: шар с диаметром «а» вписан в правильную пирамиду, найти ее сторону. Простая с виду задача в действительности была совершенно новой, трудной и не входила в школьную программу.

Решить ее помог случай, вернее, наш прекрасный школьный учитель Михаил Вениаминович Троицкий — влюбленный в математику холостяк, новатор и романтик. В конце мая на последнем занятии он торжественно обратился к ученикам: «Товарищи! Друзья мои! Ваша школьная программа завершена. Сегодня я принес вам подарок — новую задачу. Разберем ее вместе, и вы увидите, какое красивое, элегантное решение». Михаил Вениаминович счастливо оглядел класс сквозь толстые зеленые очки, мелок весело заплясал по доске. Мы записали условие «шар с радиусом „а“ вписан в правильную пирамиду…». Я восхищалась нашим учителем и даже была немного влюблена в него (нас разделяли каких-то 15 лет), поэтому ловила каждое слово. Кстати, привычку говорить со школьниками возвышенным, поэтическим языком Михаил Вениаминович усвоил на Кубе, где он проработал несколько лет и где, по его словам, учителей боготворили.

Решение и вправду было элегантным. Но на экзамене я его забыла. Чтобы его вспомнить — а я была уверена, что обязательно вспомню — я исписала все выданные листы и дважды подходила к комиссии за дополнительной бумагой. На меня поглядывали с интересом. Комкать и рвать исписанные листы запрещалось, все написанное подкладывалось к экзаменационному протоколу.

Окончив подготовку, я подняла руку. Меня пригласил сесть напротив молодой, светловолосый преподаватель. Сидевшие рядом с ним дамы вежливо слушали. Пока я отвечала, он изучал принесенный мною ворох бумаги, читал и переворачивал лист за листом, кивал головой. Позже я узнала, что это был Сергей Александрович Чигирь, ставший во второй половине 1980-х заведующим кафедрой математических методов. Когда мы дошли до геометрической задачи, он посмотрел на мой чертеж и сам в подробностях рассказал, как я искала решение. Похвалил, поставил пятерку.

В экзамене по английскому языку самым трудным считалось грамматическое задание. В него входили хитрости типа «few — a few» и разные экзотические конструкции, например, сослагательное наклонение в сочетании с Future Perfect Continuous. За всю последующую профессиональную жизнь я слышала ее вживую один (прописью!) раз. В 1998 году на международном семинаре по будущему европейскому валютному союзу англичанин, веривший, что Великобритания перейдет на единую валюту через три года после ее старта, сказал: «If Britain joined the European monetary union, the euro would have been functioning for three years by then.»

Пересказ английского текста меня не пугал. И напрасно! Мне попался неанглийский по стилю отрывок с обескураживающим названием «The Rebirth». Речь шла о послевоенном восстановлении промышленности Украины — завода «Запорожсталь» и Днепрогэса. Выслушав меня, преподавательницы попросили перевести заглавие. Надежда, что они забудут об этом, не сбылась. Собравшись с духом, я предложила: «Рождение заново». Дамы переглянулись и дипломатично поправили: «Возрождение». Конечно, этот вариант мне первым пришел в голову, но Возрождением, как и все люди, я считала Ренессанс, а он так и пишется — Renaissance. Да и текст был вовсе не об искусстве.

По дороге домой я продолжала размышлять над загадочным отрывком и, конечно, все в подробностях рассказала родителям. Они рассмеялись мне в лицо. И как только я не догадалась сама! Ведь это был переведенный с русского языка отрывок книги Л.И.Брежнева. Как раз в 1978 году журнал «Новый мир» многомиллионным тиражом печатал трилогию советского лидера: «Малая Земля», «Возрождение», «Целина».

Последним сдавали сочинение. Среди трех объявленных тем я выбрала хорошо изученную пьесу Максима Горького «На дне». Экзамен проходил в большом актовом зале, разделенном проходом. По нему с красными повязками на рукавах курсировали дежурные — вчерашние первокурсники. Они наблюдали за дисциплиной и останавливали каждого, кто пытался заговорить с соседом или заглянуть в его тетрадь. В одном из них я узнала Артема Боровика, бывшего секретаря комитета комсомола нашей 45-й школы. К моей радости Артем тоже узнал меня и ободряюще подмигнул, проходя мимо. Мое настроение сразу улучшилось, ручка весело заскользила бумаге. Тогда я, конечно, не знала, что Артем Боровик станет одним из выдающихся журналистов своего времени, что к его слову будет прислушиваться вся страна, а передачи «Взгляд» с его участием сформируют мировоззрение целого поколения.

Оценки за сочинение объявили спустя несколько дней. Потом были списки поступивших в вестибюле здания в Николощеповском переулке. Помню вывешенный на фасаде плакат с проходными баллами. «Факультет МЭО. Юноши — 21,5; девушки — 24,5». Вот вам и гендерное равенство. Чтобы стать студентом МЭО, юноши могли сдать три экзамена на «хорошо» и один на «отлично» при среднем балле аттестата 4,5. Девушки при таком же аттестате должны были получить все четыре пятерки. Эта статистика естественным образом отразилась на составе нашего будущего очень дружного курса: 200 юношей и 35 девушек.

Окончательное решение о зачислении принимала мандатная комиссия. За покрытым зеленым сукном столом заседали представители ректората и парткома. Каждый будущий студент заходил в зал, здоровался, представлялся. Ему задавали один-два вопроса, поздравляли, сообщали о назначенном языке.

Меня спросили, почему я написала в анкете, что хочу изучать испанский язык. Я ответила, что Латинская Америка — огромный, перспективный регион, а Советский Союз недавно установил дипломатические отношения с Испанией. В действительности я мечтала о прекрасной стране Дон Кихота и фламенко, а также о том, чтобы однажды спеть под гитару кубинскую песню Гуантанамера, которую в походе у костра напевал наш учитель математики.

Комиссия решила иначе: мне назначили английский. Тратить еще пять лет на изучение языка, который я и так отлично знала, мне казалось недопустимым расточительством, но спорить было бессмысленно. Как сильно я заблуждалась! Английская кафедра №2 открыла мне и товарищам такой английский, о котором мы не подозревали. Но это уже другая, длинная история, заслуживающая отдельного рассказа.

Думаю, что для испанского языка я не прошла фейсконтроль. Его давали кареглазым ребятам с тонкими чертами лица. Моя внешность позволяла претендовать разве что на финский или немецкий, но их я не просила. Встреча с испанским языком все-таки состоялась. На втором курсе вся наша продвинутая английская группа взяла его в качестве второго иностранного. Алисия Алексеевна Гонсалес и ее коллеги выучили нас так, что трое из нас навсегда связали жизнь с этим языком, по Испании я защитила кандидатскую диссертацию и написала книгу. Попала я и на Кубу — практиканткой МГИМО в Торгпредстве СССР.

Но вернемся к мандатной комиссии июля 1978 года. Процедура заняла три или четыре часа. Все это время шел щедрый летний дождь. Двести с лишним человек толпились во дворе у входа в здание, ожидая своей очереди. Никому из нас не приходило в голову жаловаться на погоду, а также на отсутствие скамеек, туалета, питьевой воды, бутербродов и кофе. Всеохватное, бодрое, молодое счастье имело вид разноцветных зонтиков, стекающих струй воды и выкрикиваемых названий языков: немецкий, шведский, испанский, суахили, французский, албанский, английский, хинди, арабский, японский, китайский, вьетнамский, индонезийский, урду, бенгали… Поначалу каждого выходившего спрашивали о назначенном языке, но вскоре этот порядок усвоился — и каждый сам выкрикивал заветное слово.

Кстати, о золотом руне и шерстяных тканях. Специально для вступительных экзаменов мне сшили строгий темно-синий костюм из превосходного габардина. Отрез был получен отцом в Военторге и предназначался для изготовления его парадного мундира полковника ВВС. Под жилет надевалась белая блузка, отороченная тонким кружевом. Этим украшение наряда начиналось и заканчивалось: мои родители навсегда привили мне любовь к лаконичности.

Мама рассказывала мне, что тогда, в июле 1978 года, в день каждого вступительного экзамена она молилась за меня все время от моего отъезда из дома до звонка с сообщением об оценке.

С той поры мама прожила на свете тридцать два года, ее земной путь окончился в Рождество 2010 года. Позже, разбирая ее личные вещи, я нашла картонную коробочку. В ней лежали и лежат по сей день фигурки в виде пятерок, вылепленные мамиными руками из оплавленных церковных свечей. Четыре восковые пятерки — по числу экзаменов в МГИМО.

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

Источник: Портал МГИМО
Коммерческое использование данной информации запрещено.
При перепечатке ссылка на Портал МГИМО обязательна.
Распечатать страницу