Научные фонды как гарантия устойчивого развития науки

20.05.14

Научные фонды как гарантия устойчивого развития науки

В настоящее время одним из способов поддержания «на плаву» отечественной гуманитарной науки является деятельность российских научных фондов, таких как РГНФ, РФФИ, РНФ. Работа этих организаций не раз становилась причиной споров среди ученых. Сегодня мы беседуем с доцентом кафедры философии, к.социол.н В.Конновым, который является руководителем научно-исследовательского проекта РФФИ «Синергетическое взаимодействие универсальных приоритетов естественной науки и ценностей национальной культуры».

— Владимир Иванович, в рамках вашего исследования рассматриваются актуальные вопросы научно-исследовательской деятельности в России, в том числе работа научных фондов. С какими сложностями сейчас сталкиваются научные фонды в России? Есть ли необходимость в создании новых крупных фондов (помимо РГНФ, РФФИ и РФН)?

— Время для фондов сейчас не плохое. На данный момент именно эта форма поддержки стала, с точки зрения руководства страны, главной для фундаментальной науки. Отсюда, собственно, и преимущества, и сложности. Главное преимущество — устойчивый рост бюджетов. Были опасения, что создание нового фонда — РНФ — поглотит средства, на которые могли бы рассчитывать РФФИ и РГНФ, однако этого не произошло и в будущем году ожидается, что рост сохранится и для них. Сложности же связаны с повышенным вниманием, как со стороны курирующих ведомств, так и общественности. Ведомства устанавливают новые формы отчетности, а общественность предъявляет требования, связанные главным образом, с открытостью всех процессов: выбора приоритетных тематик, назначения экспертов, экспертизы. Это происходит на фоне роста числа заявок, то есть одновременно с увеличением объема работы. Тем не менее, за последние годы произошли существенные изменения: по доступности материалов экспертизы российские фонды сейчас практически не уступают западным коллегам, а в чем-то пошли даже дальше.

Что касается новых фондов, то, конечно же, хотелось бы, чтоб их было больше. Вообще, с точки зрения ученого, работа с конкурсными заявками и отчетами — это усложнение жизни. Гораздо проще работать в условиях стабильного планового финансирования твоей исследовательской тематики. Однако плюс конкурсов — в том, что ученый может не подстраиваться под существующие планы и предлагать собственные идеи в виде заявок. И когда фондов много, шансы, что кто-нибудь, да выделит грант, становятся вполне реальными даже для неожиданных, экзотичных проектов. Это позволяет работать упрямым энтузиастам, которые имеют собственное оригинальное видение и не желают от него отказываться. Когда же фондов мало, то это преимущество в значительной степени теряется. Другой вопрос, что подлинное разнообразие требует, чтобы источники финансирования тоже были разными. Обеспечить его только за счет бюджетных средств вряд ли возможно.

— Успешная работа научных фондов во многом зависит от работы экспертов. В связи с этим два вопроса: есть ли необходимость в усовершенствовании процедур экспертизы российских научных фондов? Как вы относитесь к тому, что для проведения экспертизы конкурсных работ все чаще приглашаются зарубежные эксперты?

— Главный путь к повышению качества экспертизы — это индивидуальный подход к каждой заявке. Координатор конкурса должен иметь возможность найти точно подходящего к заявке эксперта и суметь заинтересовать его в том, чтобы серьезно отнестись к экспертизе. Обеспечить это — дело затратное. Что же касается процедур, то можно спорить о том, какой именно подход лучше. В американском Национальном научном фонде, к примеру, решения о поддержке или отклонении заявок принимает служащий фонда, администратор, а в Немецком научном фонде (официальное название — Немецкое научно-исследовательское сообщество) — экспертные комитеты, которые формируются в ходе широких, открытых практически для всех ученых Германии, выборов.
Что же касается зарубежных экспертов, то они безусловно нужны. Это, возможно, единственное решение проблемы взаимного недоверия государственных служащих и научного сообщества. У служащих в подавляющем большинстве случаев нет научной подготовки, которая бы позволяла оценивать исследования на переднем крае, и в то же время они не готовы полностью доверить оценку самим ученым, за обеспечение работы которых отвечают. В этих условиях зарубежные эксперты — это возможность получить непредвзятую компетентную оценку, с которой должны будут согласиться обе стороны.

— В своих исследованиях вы обращаетесь к теме существования особых научных культур, характерных для тех или иных стран. Можно ли говорить о наличии сугубо российской научной культуры?

— Сугубо российская научная культура — это, конечно же, преувеличение. Ученые всегда выступают представителями особой международной научной культуры. Выражаться это может, к примеру, в том, что увлеченный физик гораздо быстрее находит общий язык со своими зарубежными коллегами, чем с большинством своих соотечественников. Более того, среди ученых распространено убеждение, что никаких национальных наук не бывает, наука объективна и допустить в ее содержание взгляд с любой субъективной позиции — личной, национальной или иной — значит поставить под сомнение собственно научность этого содержания. Тем не менее, и психологи, и социологи давно отмечают, что особенности национальных культур, к которым принадлежат ученые, все же дают о себе знать. И проявления таких особенностей именно в науке представляют особый интерес, так как в целом научная деятельность настроена на то, чтобы такие проявления исключить. Получается, что здесь могут «высветиться» только самые устойчивые, базовые особенности. Именно этим национальные научные культуры и интересны.

— Как вы охарактеризуете социокультурные особенности научно-исследовательской деятельности в России?

— Эти особенности можно условно разделить на три группы. Первая — это содержательная сторона науки, особенности самого научного знания. Найти здесь следы национальной культуры крайне не просто, однако некоторые исследователи все же занимаются их поиском. Приведу пример из работ историка науки Алексея Кожевникова. Он считает, что советские идеи о коллективной организации труда, прямо повлияли на взгляды физиков 1930-х об организации материи. В частности, советский физик Яков Френкель писал об «освобождении» электронов от власти «индивидуальных» атомов металла и их «подчинении» «коллективу» этих атомов как целому.

Вторая группа связана с организацией науки. В мире сейчас наблюдается тенденция к унификации организационных форм. Так, практически во всех странах есть научный фонд, занимающийся при поддержке государства финансированием фундаментальной науки. Принципы у таких фондов общие: это передача управления в руки признанных ученых и принятие решений о финансировании проектов на основе заключений рецензентов из числа действующих исследователей. Однако конкретные процедуры могут различаться. В отличие от тех же NSF и DFG, в РФФИ все решения о назначении рецензентов, экспертных советов и о финансировании проектов принимаются, в конечном счете, Советом фонда. Состав совета, в свою очередь, утверждается по представлению председателя совета. Базовый принцип сохраняется — основная часть решений о поддержке или отклонении проектов фактически принимается специализированными экспертными советами, но уровень централизации в системе российского фонда оказывается выше.

И третья — это особенности самих российских ученых. В этом вопросе есть глубинный слой, связанный с особенностями национального менталитета. Этой проблемой серьезно занимаются в Институте психологии РАН — прежде всего, это Андрей Владиславович Юревич и Юрий Иосифович Александров. Из описанных ими особенностей менталитета в науке наиболее отчетливо проявляется склонность к системному мышлению и теоретизированию. Российская наука тяготеет к построению всеобъемлющих, универсальных теорий, а теоретическая составляющая науки всегда была представлена в России лучше, чем опытная. Американские советологи в свое время даже сформулировали «правило меловой доски»: если для развития научной дисциплины достаточно доски и мела, то в Советском Союзе это направление будет занимать передовые позиции. Надо, конечно, оговориться, что это вовсе не значит, что экспериментальная наука была слабой. Но соотношение теоретических и экспериментальных результатов советской науки отклонялось от такого же соотношения в США в пользу теории.

В нашем же проекте мы исследуем в основном мировоззренческий слой, иначе говоря то, как российские ученые видят, понимают и описывают свой социальный мир. Из особенностей, отличающих их от западных коллег, особенно четко выделяются две. Первая — это понимание фундаментальной науки как нацеленной на получение практически применимых результатов. Ее отличие от прикладной заключается лишь в том, что перспектива применения оказывается отдаленной во времени. Представления о «чистой науке», о «науке ради науки» для наших ученых нехарактерны. Это отличает их от западных коллег, которые считают нормальным заниматься вопросами интересными только для специалистов и не сулящими никакой практической отдачи в принципе. Социолог Роберт Мертон приводил в качестве примера таких настроений тост кембриджских математиков: «За чистую математику! Да не будет от нее никогда никому никакой пользы!»

Вторая особенность — это признание доминирующего положения государства в науке нормальным и даже желательным. В большинстве своем российские ученые не считают необходимой автономию науки и не склонны искать поддержки у коммерческого сектора или у меценатов. Соответственно, и творческая свобода, хотя и признается желательной, не расценивается как первоочередное условие успешной научной деятельности. Характерно, что даже ученые, предельно критично оценивающие отечественную научную политику, говорят о ее ошибочности или недобросовестности, но не о нежелательности государственного влияния на науку как такового. Это, опять же, отличает их от западных коллег, среди которых распространено мнение, что мощное государственное влияние в принципе отрицательно сказывается на развитии науки.

— Несомненно, что в развитии научной политики определяющую роль играют экономические факторы, а что еще, на ваш взгляд, оказывает сегодня влияние на развитие науки в России?

— Финансовая ситуация в науке постепенно улучшается — расходы бюджета на науку устойчиво растут и за последние пять лет увеличились более чем в полтора раза. Но перелома настроений среди ученых пока не наступило. Здесь можно провести параллель с экономическими кризисами. Все они начинаются с недоверия: сегодня это незыблемый банк категории «три, А», и все считают, что ему в принципе ничего не может угрожать, а завтра появляется представление о том, что и он, оказывается, может обанкротиться, и это недоверие собственно и приводит к кризису. А на то, чтобы восстановить доверие могут уйти долгие годы. Так вот среди ученых сохраняется недоверие. Ситуация объективно улучшается, но большинство из них сомневается, что эта тенденция сохранится. Это прямо влияет на решения — для молодежи — на выбор профессии, а для тех, кто уже сделал выбор в пользу науки — на решение о том, заниматься ей здесь или за рубежом. Для того же, чтобы наступил перелом в пользу уверенности, что в российской науке ученого ждет успех, необходимо, чтобы тенденция к улучшению сохранялась и, возможно, еще довольно долго.

— Как вы считаете, направления развития науки в стране должны быть сформированы в «коридорах власти», т. е. спускаться ученым сверху, или же формироваться непосредственно в научной среде?

— Это не выбор или-или. Один из ведущих американских специалистов по научной политике Дэниел Саревиц заметил, что резкий рост финансирования науки в США возникал, только когда государство ставило масштабные технические задачи. Его примеры — подготовка полета на Луну в 1960-е и разработка системы «Звездные войны» в 1980-е. Такие цели подвигали американское общество концентрировать свое внимание на науке и перераспределять ресурсы в ее пользу. Специально привожу пример из истории США, потому что в случае СССР роль государственных задач в развитии науки всем очевидна. Сейчас же и у нас, и в Америке национальные задачи формулируются главным образом в связи с экономической конкурентоспособностью. Это, конечно, важно, но не дает сопоставимого мобилизационного эффекта. Билл Гейтс в одном из своих выступлений посетовал, что американской науке очень не помешал бы новый «Sputnik moment» — ситуация, в которой мобилизация американского общества была обеспечена четким осознанием того, что оно проигрывает в научно-технической гонке своему главному конкуренту.

При этом у ученых, конечно же, должна быть возможность выдвигать проекты по собственной инициативе. Основание для этого, в общем-то, известно: никто не знает, какая из сегодняшних головоломок, интересных исключительно узкому кругу специалистов, завтра окажется ключевым звеном новой технологической революции. Экзотикой в свое время считались и изучение внутренней структуры атома, и расшифровка генетического кода. Причем важны не только открытия, но и поддержание пула специалистов, способных в нужный момент подхватить и развить революционные открытия, возникшие в любой области. Эта инициативная часть науки, как правило, занимает не слишком большую долю расходов — опять же, в США ответственный за такую науку Национальный научный фонд располагает примерно тремя процентами федерального бюджета на гражданские исследования и разработки, и, кстати, такая же доля была закреплена в президентском указе 1992 года о создании РФФИ. Но, помимо финансирования, здесь особенно важны механизмы, которые позволяют с одной стороны обеспечивать стабильную поддержку направлений, которые не обещают скорой экономической отдачи, с другой — гибкость в перераспределении средств в пользу новых направлений.

— Можно ли говорить о том, что развитие российской науки в настоящее время — это процесс управляемый или же российская наука сегодня развивается стихийно?

— Управляемое развитие науки — это, к сожалению, недостижимая цель. Максимум, к которому можно стремиться, — это тесная связь науки с экономикой, с ее высокотехнологичной составляющей. У нас сейчас эта связь налажена слабо, наука не вносит значительного вклада в экономический рост. И это проблема не только и не столько самой науки, сколько состояния дел в производстве. Конструктивно направлять развитие науки могут только мощные наукоемкие секторы — биотехнологический, телекоммуникационный, военный и др. Возникновение направленного научного развития прямо зависит от наращивания их веса.

Управление инновационного развития


Распечатать страницу