Диплом по интеграции

30.06.15

Диплом по интеграции

Ректор МГИМО А.Торкунов дал интервью журналу «Союзное государство». Анатолий Васильевич рассказал, чем живет самый знаменитый гуманитарный вуз России.

Фото: Михаил ФРОЛОВ— Анатолий Васильевич, что вы считаете необходимым подчеркнуть, говоря об умном, престижном, для многих желанном вузе Российской Федерации — Московском государственном институте международных отношений (Университете)?

— Надо очень много работать, чтобы МГИМО таким оставался и впредь, чтобы он был привлекателен и для стоящих на пороге выбора абитуриентов, и для работодателей, решающих судьбу выпускников университета. Задачи эти сходны, но есть нюансы. Для первых важно, прежде всего, правильно определиться со своими интересами. В будущем реальная профессия может сильно отклониться от профиля, по которому студент готовился в университете, но это не означает, что выпускники не будут, как принято говорить, работать по специальности. Образование МГИМО гораздо шире и объемнее, чем образование профессионально-технического училища или техникума. А человек за жизнь, как правило, меняет несколько мест работы. Думаю, что очень многие на последующих этапах деятельности, приобретая опыт, вес, наращивая значимость и знания, становятся людьми все более универсальными.

От ректора до министра

— Пример — вы. И ваш однокашник, министр иностранных дел Сергей Лавров.

— Да, но мы все-таки остались в своей системе, хотя есть серьезные различия в каждодневной профессиональной деятельности. Министр — это синтетическая работа, не только дипломатическая. Это, скорее, государственный деятель, политик. А ректор — не только преподаватель, ректору приходится решать множество вопросов, начиная от хозяйственных и кончая общественной деятельностью и экспертной работой. Так что обе наши должности — универсальные, они отличны от сугубо профессиональной деятельности.

— Полтора столетия назад великие, устами Козьмы Пруткова, сказали, что надо знать все о немногом и немного обо всем.

— Я уважаю профессионалов, которые специализируются в одной области, но знают ее досконально. Такие специалисты тоже нужны. Изначально я — кореевед: очень много занимался историей Кореи, издал около десятка книг. Стараюсь сохранять этот профиль, несмотря на то, что пишу и выступаю сегодня по всем вопросам, начиная с консервативных ценностей и заканчивая проблемами экологии. Тем не менее хотя бы два раза в неделю читаю и смотрю все, что относится к Корейскому полуострову. Универсализм — хорошо, но профессию, знания надо обязательно держать в руках. Это всегда поможет. В жизни ведь разные ситуации бывают.

Фото: РИА Новости— Вам как ректору дружба с министром иностранных дел помогает?

— Я ректором стал раньше, чем Сергей Викторович — министром. На 12 лет. Я принял институт в 1992 году, а он министерство — в 2004-м. Конечно, помогает, даже нет вопросов. Во-первых, он всегда доступен. Во-вторых, активно поддерживает. Лавров — председатель попечительского совета университета, часто бывает в МГИМО. Это очень важно, когда студенты могут видеть министра. Он поддерживает все наши разумные инициативы, что-то может посоветовать. Вообще мы, бывшие выпускники, поддерживаем связи, собираемся часто. Еще и капустники играем — и Сергей Викторович, и я студенческие традиции не оставили.

Три семестра

— Как сейчас выстроена система высшего образования конкретно у вас, в МГИМО?

— Бакалавриат предполагает, в зависимости от направления, набор знаний и компетенций в области истории, права, экономики, политической науки и, естественно, иностранных языков — это основа основ для нас. Этим мы отличаемся от многих других уважаемых заведений, где нет ни такого количества языков — а у нас их 53 сегодня, — ни такого объема их изучения.

На этапе магистратуры идет уже специализация в привязке к практическим потребностям работодателей: МИДа, других министерств и ведомств, «Ростеха», «Роснефти», «Газпрома», банковских организаций и так далее.

— «Газпрому» и «Роснефти» требуются дипломаты?

— МГИМО же не только дипломатов выпускает. Мы открыли много базовых кафедр, которые возглавляют руководители ведущих российских компаний. И эту линию будем продолжать. Важное направление реализуется в рамках интернационализации. Сегодня образование глобальное, конкуренция идет не только внутри страны, но и на международном рынке образовательных услуг. Поэтому мы активно развиваем наши международные программы, сейчас у нас их 20. Если раньше был просто студенческий туризм, то сейчас совместные программы предполагают выдачу двух дипломов — а это означает очень высокие требования и стандарты. В текущем календарном году мы открываем еще две новые программы — с Женевским университетом и с Китайским университетом экономики.

Фото: Михаил ФРОЛОВ— Универсализм, профессионализм, но ведь этим время, проведенное в университете, не исчерпывается?

— Юные студенческие годы — самые памятные, самые интересные, поэтому важно, чтобы студенческая жизнь была яркой, насыщенной. Мы пытаемся создать условия для того, чтобы развивать такого рода студенческую жизнь. Это и стройотряды, и волонтерское движение, творчество, причем самых разных направлений: от джазовых фестивалей до концертов студенческой самодеятельности, от живописи до театральной студии, в которой до сих пор играют многие выпускники, давно окончившие институт. Идет еще и шефская работа с детскими домами, и работа по патриотическому воспитанию. Мы сооружаем храм Александра Невского, он станет Патриаршим подворьем при МГИМО. Уже идут отделочные работы. Сейчас работает временный храм, там всегда полно студентов, особенно в праздники, работает воскресная школа. Там же сложился чисто студенческий хор.

— Церковный?

— Скорее универсальный, хористы исполняют не только церковные песнопения. Недавно, в День дипломата, они потрясающе вместе с хором РГГУ исполнили кантату Прокофьева «Александр Невский». Я был поражен мастерством! Где-то мы подталкиваем студентов, побуждаем, а здесь все само по себе возникло, по инициативе студентов. Теперь мы будем с удовольствием поддерживать это начинание.

— Можно как-то отличить студента МГИМО?

— В былые годы, когда я учился, нас узнавали, потому что мы в институт ходили в костюмах и галстуках. Теперь этого, конечно, нет, хотя на сессиях и на собраниях студенты по-прежнему обретают вид «типичных» мгимовцев. Сейчас не хотелось бы акцентировать внимание на какой-либо исключительности. Я за то, чтобы максимально взаимодействовать во всех смыслах со студенческими коллективами соседних университетов.

— Вы против налета элитарности, который всегда был у студентов МГИМО?

— Говорят, что студенты и слушатели подъезжают к МГИМО на роскошных автомобилях. Такое есть. Но не забывайте, что у нас есть целый блок программ бизнес-переподготовки, так что на занятия приезжает много уже состоявшихся бизнесменов. Часть студентов учится по достаточно дорогому договору — ясно, что из не самых бедных семей.

— Вообще, договорных много?

— Около половины студентов, но по договору учатся и те, кто взял образовательный кредит. Несколько банков, с которыми мы сотрудничаем, предоставляют такого рода услугу. Но главный показатель и отличительная черта нашего студента и выпускника — корпоративная спайка. Совершенно без усилий мы собираем на встречи огромное количество выпускников. На наше собрание в октябре, когда мы отмечали 70-летие, не хватило билетов, хотя торжество проходило в Кремлевском дворце, где 7000 мест. Важно также, что они общаются и в повседневной жизни, поддерживают связи, видятся довольно часто. Вот это большое дело. В свое время газета «Известия» считала рейтинги корпоративности выпускников и прочности их связей. Мы устойчиво занимали первое место.

— Юбилей прошел. Какие крупные торжества предстоят?

— Сейчас подходим к очередному большому юбилею — 200 лет Лазаревскому училищу, оно влилось в МГИМО в 1954 году. Вместе с архивом, с личными делами, с библиотекой. Там есть уникальные вещи — например, рукописи XIII века на персидском языке! Мероприятия готовим основательно.

Трудности перевода

Фото: photoxpress.ru— ЕГЭ для вас мука или благо?

— С единым государственным экзаменом мы стали экспериментировать еще до его повсеместного введения. У нас некоторое время была двойная система приема: и по ЕГЭ, и через традиционные экзамены. На разных этапах система по-разному выглядела. Первоначально нам казалось, что единый экзамен вообще не отражает знаний абитуриентов. За годы его использования многое сделано. Этого нельзя отрицать — было бы несправедливо в отношении наших коллег из министерства, из Рособрнадзора. В прошлом году, как мне кажется, ЕГЭ действительно прошел очень организованно.

Проблема в другом: ЕГЭ не отражает всех способностей и возможностей абитуриента. Не могу сказать, что вступительные экзамены отражали это в полной мере, потому что экзамен всегда одномоментное мероприятие: кто-то смог себя показать, кто-то — нет. Но, когда абитуриент писал вступительное сочинение, яркие работы никогда не оставались без внимания. Ради таких случаев ученый совет мне дал право зачислять ребят, не набравших соответствующие баллы.

— За оригинальность мысли и изложения?

— Да. Помню, Владимир Легойда в начале 1990-х тоже недобрал баллы, а мы его тогда взяли. Учился он потом блестяще, выпускался с красным дипломом. Сегодня он — известный журналист, писатель, профессор нашего университета. И таких случаев немало. ЕГЭ для нас все-таки совершенно обезличенная форма проверки знаний, поэтому сегодня мы бы Легойду принять не смогли. С другой стороны, это для нас намного более удобная форма, поскольку не надо создавать громоздких вступительных комиссий, не надо находиться все время под обстрелом.

— Недовольных результатами экзаменов много было?

— Недовольных всегда много. Какими бы ни были результаты, всегда возникает сомнение: а все ли было объективно? Сейчас же от нас ничего не зависит. Минусы у ЕГЭ есть, их немало, но я считаю, что, раз уж его ввели, то надо не жаловаться, а совершенствовать. Метаться в какие-то другие стороны глупо, бессмысленно и очень дорого. Вуз должен экономить деньги. У нас прием вступительного испытания по иностранным языкам забирает несколько миллионов рублей, их лучше бы потратить на летнюю школу для студентов.

— Но есть какие-то приемы, с помощью которых можно эту индивидуальность раскрыть?

— Надо больше доверять школе. В этом году мы в первый раз проведем вступительные испытания с учетом баллов портфолио: если у школьника есть медаль, думаю, что он заслуживает несколько большего количества баллов, чем простой абитуриент. То же можно сказать и в отношении призеров олимпиад. Если это развить, то, может быть, индивидуальность будет отражаться в большей степени.

— Но как сегодня доверять школе? Говорят, за последнее время качество среднего образования сильно упало.

— Конечно, это чувствуется. С другой стороны, при том, что в целом уровень образования падает, в отдельных направлениях, касающихся как раз нашей специфики, он растет. Сегодня абитуриенты лучше знают иностранные языки. Их теперь и в школах лучше преподают, и многие ездят в образовательные туры за рубеж. В наше время доступна возможность самостоятельной работы без педагога, без лингафонного кабинета — в Интернете можно скачать специальные программы, фильмы, уроки на иностранных языках. Есть у вас планшет или компьютер, просто сотовый телефон — можете сидеть и заниматься хоть целый день языком. Даже произношение отрабатывать по соответствующим программам.

— То есть сегодня абитуриенты языки знают лучше, чем 20 лет назад?

— Лучше. Хотя по-прежнему главное отчисление из университета идет по языку. С 1 января мы отчислили 180 человек — это очень много.

— За редкие языки?

— Нет, в том числе и за английский. У ребят возникает иллюзия, что они уже прекрасно знают язык. Объясниться они, действительно, могут, но начинается язык специальности, язык письменный, научный и так далее. Здесь надо очень аккуратно посещать занятия и выполнять задания преподавателя, поэтому с неорганизованными возникают проблемы.

— А если просто нет способности к языкам?

— Это профнепригодность, такие почти не поступают. Очень редко отчисляем из-за того, что студент не способен учить иностранный язык, хотя такие тоже бывают, к сожалению.

— Анатолий Васильевич, 53 языка — огромное число преподавателей. Преподаватели редких языков — тоже люди редкие, штучные. Нужно ли столько для российской дипломатии? Или это дань традиции?

— Посмотрите, что происходит в мире. Многие годы считалось, что в Индии можно работать с английским языком, поскольку это официальный язык страны. Но вот приходит новое правительство, а премьер ведет переговоры на хинди. Чиновники говорят на хинди. У них еще более амбициозные планы на будущее в отношении популяризации хинди и сокращения английского. Вести разговор — настоящий партнерский — дипломат может, только если владеет родным языком собеседника. Получается, если бы мы сократили вроде бы за ненадобностью три южноазиатских языка — хинди, урду, бенгали, — то что бы мы сегодня имели? Надо было бы опять заново создавать базу, искать преподавателей. То же происходит со многими восточными языками. Сохранение востоковедения у нас в университете я считаю одной из заслуг профессорско-преподавательского состава, который в 1990-е годы и позже не стал гробить кафедры ради финансовых выгод, а все-таки сохранил эти языки.

— Есть ли в планах введение преподавания еще каких-либо языков?

— Многие языки нам пришлось открывать, поскольку они теперь государственные: литовский, латышский, эстонский. Сейчас ставится вопрос о начале преподавания армянского языка.

— Белорусский преподаете?

— Пока нет. Украинский преподаем. Есть узбекский, азербайджанский. У нас почти 60% коллектива составляют преподаватели иностранных языков, и работают они в маленьких группах. Максимальная языковая группа — 8 человек, но обычно 5-7. Только так можно выучить язык.

— Зачем здесь учить — не правильнее ли отправить человека в страну, там он сам все быстро выучит, методом погружения?

— Такая система имеет право на существование. Но простым погружением не выучишь специфические особенности: военные, политические, экономические и так далее. У нас учат в контексте общеобразовательной программы, где все дается одновременно.

— Какой смысл выпускникам идти с такими редкими языками в госструктуры, скажем, в Министерство иностранных дел? Ведь зарплата там значительно меньше, чем в бизнесе, а усилий придется прикладывать, скорее всего, больше.

— Всегда есть группа людей, которых привлекает именно дипломатия, абсолютно в любую эпоху. Многие ребята идут на факультет международных отношений для того, чтобы затем оказаться в МИДе либо в другом внешнеполитическом ведомстве. С некоторыми восточными языками можно, помимо МИДа, прекрасно работать и добиваться хороших результатов и в бизнесе: с китайским, японским, корейским, вьетнамским.

Посмотрите, какие яркие фигуры есть не только в бизнесе, но и в руководствах стран. Премьер-министр и председатель сената Казахстана — китаисты. В Администрации Президента России заместитель руководителя администрации Антон Вайно — японист. Люди в известной степени самореализовались через восточные языки.

— Чувствуется в МГИМО интерес к азиатским языкам?

— Чувствуется, особенно к большим. У нас есть группа студентов, которые дополнительно берут третьи языки — китайский, иврит, идущие уже не бесплатно, таких 700 человек. Я уж не говорю о том, что многие изучают третьи западные языки. Особенно популярен итальянский.

Наши кадры

Фото: ТАСС— У вас есть кафедра, занимающаяся специалистами в области интеграционных процессов. Это направление вы отслеживаете, ставите какие-то задачи перед ним в перспективе?

— Когда мы с Сергеем Евгеньевичем Нарышкиным были два года назад в Беларуси, я выступал по вопросу о подготовке специалистов именно для интеграционных образований. Все меня тогда активно поддержали. Но пока движение со стороны Евразийской комиссии не очень заметно. Работа эта специфическая, поэтому должна носить заказной характер, люди должны понимать, что они будут интересны, востребованны и Еврокомиссией, и другими подобными структурами. У нас все для этого есть, накоплены знания и колоссальный опыт. Более того, в нашем исследовательском центре в Институте международных исследований давно ведется работа по евразийской интеграции. По этой теме выпущено немало трудов, в том числе и очень серьезных, фундаментальных, на базе института проведены десятки мероприятий. В университете проводилось одно из заседаний Клуба друзей ЕврАзЭС, который возглавляет Валентина Ивановна Матвиенко, я — член его правления.

Было бы правильно создать что-то похожее на сетевую магистерскую программу, в ее рамках мы могли бы готовить целевым образом специалистов для Евразийской комиссии, а также для российских, белорусских, казахских, киргизских, армянских интеграционных структур. Там много тонкостей таможенного, правового, экономического порядка, техрегламенты и так далее. Это очень важно знать, не идти по пути доучивания — хотя учиться надо всегда, — а пройти через базовую подготовку. Мы к этому абсолютно готовы, сейчас готовимся передать предложения по этой теме в Евразийскую комиссию и надеемся, что нас поддержат.

Если говорить о сетевой форме, то она могла бы носить модульный характер. Людей трудно срывать с работы, но они могли бы заниматься в рамках модуля, а затем дистанционно находиться во взаимоотношениях с преподавателями.

Важно, чтобы в этом участвовали разные специалисты, чтобы больше юристов участвовало, потому что там много незавершенных юридических вопросов. Жизнь постоянно диктует новые условия, требующие юридической проработки. Важно, чтобы участвовали и специалисты-экологи, специалисты по национальному вопросу.

— По культуре, по образованию.

— Обязательно надо, потому что пока говорят, что это экономическое объединение. Но не бывает экономического объединения без культурно-образовательного взаимодействия.

— Если будет госзаказ, может МГИМО стать площадкой для подготовки интеграционно-аналитических кадров?

— На все сто процентов. У нас уже есть для этого база — Европейский учебный институт, который мы хотим переименовать в институт Интеграционный. Он будет заниматься интеграционными объединениями. Нашу кафедру европейской интеграции мы уже переименовали.

Интервью в журнале «Союзное государство» (.pdf)

«Союзное государство» (май, 2015)
Беседовали Елена ОВЧАРЕНКО,
Валерий ЧУМАКОВ


Распечатать страницу