«Наша миссия – прекратить академическое гастарбайтерство»

25.09.09

«Наша миссия – прекратить академическое гастарбайтерство»

Источник: Slon.ru

Ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге Олег Хархордин

В прошлом году Европейский университет в Санкт-Петербурге (ЕУСПб) – для большинства в России странное и непонятное учебное заведение – вдруг оказался в центре внимания. Профессора давали интервью, ученые из других вузов и институтов собирали подписи в поддержку ЕУСПб, студенты собирались на митинги и устраивали театрализованные представления, протестуя против действий пожарной инспекции, закрывшей университет. Официально причиной закрытия было нарушение правил безопасности, но неофициально говорили о том, что дело в политике: университет вел проект по мониторингу российских выборов.

Олег Хархордин. Фото: ИТАР-ТАССВ конце концов, руководство ЕУСПб нашло сторонников во власти, и здание университету вернули. Но направлением развития университета не были довольны не только внешние наблюдатели, но и многие его сотрудники, студенты и выпускники. В этом году в ЕУСПб не только сменилось руководство, но и утвержден новый стратегический план. Избранный летом ректор университета Олег Хархордин рассказал Slon.ru о том, зачем нужны пожизненные профессора, чем социологи похожи на программистов, что фармацевтическому бизнесу нужно от гуманитарного образования и как использовать жребий в решении внутренних университетских дел.

ПОЖИЗНЕННЫЕ УЧЕНЫЕ

В Европейском университете новое руководство – каких ждать перемен в работе университета, в системе финансирования?

– Весь прошлый год обсуждался стратегический план Европейского университета, который был принят в апреле. Так что мой мандат более или менее понятен. Во-первых, развитие эндаумента. Мы создали второй в стране эндаумент и первый – в городе. По размеру эндаумента мы сейчас третьи или четвертые из девяти российских университетов, которые используют эту систему финансирования. И наша задача – «посадить» значительную часть университетского бюджета на процент от эндаумента.

Второе – это создание целого ряда корпоративных профессур, которые затем должны превратиться в то, что на Западе называется tenure, пожизненная профессура. Система tenure почти неизвестна на российском рынке образования. Между тем, это один из фундаментов развития академического сообщества на Западе, главным образом, в США. Tenure – это пожизненное владение профессорской позицией в университете после того, как ты доказываешь профессиональному сообществу свою выдающуюся компетенцию.

У tenure есть и критики. Есть мнение, что такая система просто плодит почетных пенсионеров, которые, получив пожизненную позицию, перестают производить научный продукт.

– Действительно, критикой tenure является то, что человек, опубликовавший две хорошие книжки и получивший в результате позицию пожизненного профессора, может уже дальше не работать. На это есть и контраргумент: все-таки чаще всего это не так; люди в течение жизни доказывают, что они могут работать и им интересно работать, сложно заподозрить их в том, что они трудились ради почетного статуса и маленькой пенсии. Система мотивации у людей другая.

Другой аргумент сводится к тому, что система tenure сформировалась в Соединенных Штатах после второй Мировой войны в ответ на два обстоятельства. Во-первых, это было реакцией на жесткое давление государства в эпоху маккартизма, когда пытались вычистить неблагонадежных, в том числе в академической среде. И tenure защищала пожизненных профессоров: их было сложнее выгнать, даже если факультетская администрация хотела это сделать. Второе – tenure защищает профессуру от давления рынка. То, что капиталисты не знают, что такое санскрит, а рабочим на него наплевать, не влияет на динамику научного сообщества, которое понимает, что санскрит нужен. Человек, получивший пожизненную профессуру, в принципе, волен заниматься чем угодно. Академическая свобода гарантирована ему контрактом, а признание коллег, которое выразилось в присуждении этой пожизненной премии, гарантирует, что он может заниматься в рамках своей науки тем, что он считает нужным, развивая даже временно непопулярные направления.

– Когда и как система tenure будет реализована в ЕУСПб?

– Это план, который мы собираемся осуществить в ближайшие годы. Срок ректорского контракта – три года, избираться можно максимум на два срока, и моя цель – в течение трех – пяти лет внедрить эту систему в ЕУ. В этой области есть хороший опыт «Российской экономической школы» (РЭШ): у них около 12 корпоративных профессур, которые живут на ежегодные взносы от корпораций. Но это не пожизненная профессура. Пожизненный статус должен быть гарантирован вложением в эндаумент, за счет процента от которого в течение долгого времени будет жить и работать профессор. У нас уже есть четыре предложения от разных корпораций, и мы надеемся, что все это выльется в четыре именные профессорские позиции. А со временем и в четыре взноса в эндаумент, которые создадут пожизненные позиции.

– А как у вас вообще обстоят дела с профессурой? Мало людей из России пишут PhD по социальным наукам за рубежом и уж тем более мало возвращаются в Россию. Где брать людей, и как их привлекать?

– Если и есть кадровый дефицит, то только на звезд мирового уровня. Понятно, что их мало, и нам они не достаются. С точки зрения насущных потребностей дефицита нет. Грамотных специалистов, которые могут преподавать в аспирантуре, хватает. Более того, каждый факультет имеет обойму из 3 – 4 очень хороших запасных преподавателей. Мы бы их взяли, просто нет мест и ставок. Сейчас наша задача – рекрутировать международные кадры. Мы, как и РЭШ, попытаемся нанимать профессоров на международном рынке. К сожалению, есть перекос по специальностям: социологов с хорошим западным PhD меньше, чем экономистов.

РЫНОК ФИЛАНТРОПИИ ПРОСЕЛ

Чем ЕУ может заинтересовать бизнес? С РЭШ понятнее: они все-таки занимаются исключительно экономической наукой.

– У нас тоже есть экономический факультет, который делает в Петербурге то же, что делает РЭШ в Москве: мы берем математиков и физиков и делаем их них экономистов. Мы не так хорошо трудоустраиваем, как они. Но с точки зрения академического результата мотивы компаний, которые хотят вложиться в развитие экономической экспертизы или в становление новой экономической профессуры, в случае с ЕУ и РЭШ одинаковы.

Интересы могут быть разные. Их может интересовать наша экспертиза по конкретной тематике. Или они хотят засветиться в пиар-плане, поддерживая конкретного профессора или исследование. Кроме того, есть много людей, которые искренне хотят помогать, что называется, доброму-хорошему-прекрасному. Первый человек, который пришел к нам с финансовой помощью, был Олег Жеребцов из «Ленты». Он объяснил, что бессмысленно заниматься успешным бизнесом, если в результате в стране не происходит каких-то сущностных перемен. И это, я уверен, неуникальная позиция.

– С какими корпорациями ведутся переговоры?

– Я могу назвать пока один контракт, который уже подписан. Это фармацевтическая компания Novartis. Они производят лекарства, и их интересует проблематика репродуктивного здоровья и гендерных отношений. Но это – не заказ на консультирование. Для них важно, что у профессора в должности будет фигурировать имя компании, он будет производить книжки по оговоренной тематике, за которые потом будет не стыдно. С тремя другими компаниями переговоры еще ведутся, сообщим о них в январе.

– До кризиса российский бизнес достаточно благосклонно относился к образованию, к тому же, государство к этому подталкивало: был принят закон об эндаументах и т.д. Насколько обострилась сейчас конкуренция за благотворительные ресурсы? Сильно просели программы российских фондов и корпораций?

– Рынок филантропической помощи, действительно, просел. Благотворительные бюджеты российских компаний заметно сократились, или были вообще ликвидированы. Например, у нас был почти готов контракт с «Северсталью». Но тут случился кризис. Это объективная ситуация: ну, нет у «Северстали» бюджета на филантропию, им сейчас явно не до этого. Но есть транснациональные компании – это устойчивая база поддержки. У них филантропические бюджеты сильно не урезаны, а поддержка профессуры – традиционное дело для таких структур. Так что мы справляемся с кризисом путем активизации контактов с транснациональными компаниями. Контракт с Novartis – это первая ласточка.

УМНЫЕ ОСТАЛИСЬ, БОГАТЫЕ НЕ ПРИШЛИ

Если вернуться к эндаументу, каковы планы его развития, как кризис на него повлиял?

– В прошлом году все эндаументы в стране упали. Какая-то часть средств была вложена управляющими компаниями в акции. Собственно, эта часть и обвалилась. Мы упали в районе 20%, и это, например, меньшее падение, чем у эндаумент-фонда Гарварда (27,3% – Slon.ru). К счастью, у нас было вложено не так много денег. Мы что-то вносили в фонд в рамках контрактов, заключенных до кризиса, но вкладывали большинство средств в облигации. Оценивать, какой процент прироста эндаумента мы инвестируем в бюджет университета в следующем году, будем только в декабре, по результатам годовой работы фонда.

У других эндаументов ситуация похожая? Насколько в целом эта система прижилась на российском рынке образования?

– Все крупные в научном плане российские школы имеют свои эндаументы. Разница в том, какую роль они играют для жизни и развития университета. Например, у МГИМО – один из первых и самых больших эндаументов (около 400 млн руб. – Slon.ru). Но понятно, что проценты от него все равно приносят копейки по сравнению с годичным бюджетом этого вуза. С другой стороны, я не знаю точно политику Рубена Варданяна в «Сколково»: сколько денег ушло в эндаумент, а сколько осталось в текущем бюджете. Возможно, их эндаумент сейчас самый крупный в стране. Есть РЭШ, для которой процент от эндаумента – это серьезная цифра для их бюджетного планирования. Во время визита Барака Обамы они заявили, что собрали $18,5 млн. Считайте: если взять минимальный 5%-ный доход, примерно $1 млн на эндаументе они заработали.

В целом, для больших государственных университетов эндаумент – это сейчас долгосрочные инвестиции, они не рассчитывают, что он даст результат в ближайшие 2 – 3 года. А вот для маленьких проворных школ, типа нас с РЭШ, это – вопрос развития, залог того, что не будет стагнации. Мы вынуждены бежать впереди паровоза и, фактически, становимся площадкой, где обкатываются такого рода инновации на образовательном рынке. А потом уже приходит «Вышка», смотрит на наш опыт и думает, как бы сделать все крупнее, лучше, основательнее и по-государственному.

– Какая доля бюджета университета должна приходиться на эндаумент? Какова вообще оптимальная структура финансирования университета?

– В США эндаумент обеспечивает до трети университетского бюджета. Мне кажется, что треть – это хорошая цель. В ближайшие два – три года хотелось бы достичь этого показателя. Вторая составляющая – это традиционные доноры в виде международных фондов. Раньше на них приходилось 90% финансирования университета. Сейчас мы хотим ужать эту составляющую до 30%. Третье – это разного рода программы, которые генерируют доход университета от экспертиз, от консультирования, от иностранных студентов. Последнее направление, например, очень перспективное: в этом году конкурс среди иностранных студентов, приезжающих в магистратуру (International MA in Russian and Eurasian Studies), подскочил у нас в три раза. Наконец, есть разного рода инновационные программы, вроде Executive Master of Philosophy (EMPhil) – нечто вроде MBA, но не про бизнес, а про культуру, про неинструментальное знание.

– И как, из EMPhil что-то выходит? Про перспективы программы, когда она запускалась, многие говорили скептически.

– В 2008 – 2009 годах на программе обучалось 8 человек. Много это или мало? С точки зрения ее потенциала, наверное, мало. Если же говорить о реальной ситуации, то этого достаточно, чтобы программа самовоспроизводилась, чтобы она развивалась, и чтобы мы могли оплачивать труд преподавателей. Число людей, готовых платить немалые деньги (450 000 руб. за год обучения) за получение систематических гуманитарных знаний, все-таки ограничено. В свое время мы презентовали программу в журнале Forbes лозунгом «Самые умные встречают самых богатых». Так вот, теперь шутим, что умные остались, а богатые не пришли. Если серьезно, то сделать EMPhil более массовой можно несколькими способами. Либо заметно программу удешевить, но тогда она уже будет не так интересна хорошим профессорам. Либо получить корпоративный заказ на обучение кадров, что в условиях кризиса опять же малореалистично. Наконец, можно попробовать скооперироваться с одной из крупных бизнес-школ. Будем думать. Но пока EMPhil планируем развивать в прежнем режиме.

ПРОИЗВОДСТВО «ДРУГИХ» ЛЮДЕЙ

В чем ЕУ видит свою миссию? Раньше это была некая заявка на то, чтобы писать язык российских социальных наук, остановить утечку мозгов на Запад, переносить современные формы знания на российскую почву и т.д.

– Недавно мы решили, что наш корпоративный слоган – Bringing the Best Together, «Собирая все лучшее»; это касается и студентов, и профессоров, и инвесторов, и моделей развития. Фундаментальные цели не изменились. Нам, как и раньше, надо поддерживать пространство комфортного существования современных общественных наук, обладающих экспортным потенциалом. Мы вывозим упакованные знания, в отличие от многих школ, которые занимаются или импортозамещением (то есть пишут учебники, вместо того чтобы покупать западные) или просто «гонят» на экспорт сырой продукт (собирают данные и отдают их на переработку). То есть, наша миссия – на равных правах участвовать в производстве мирового научного знания.

Что изменилось? За последние два года мы стали менее спесивы в отношении реального общества. Раньше мы жили в башне из слоновой кости. Производили чисто научное знание и взирали оттуда с некоторым удивлением на то, что происходило рядом. Искусство ради искусства, знание ради знания, наука ради науки. Например, сейчас тот значительный процент студентов (от 30 до 50%), которые по разным причинам не дотянули до написания кандидатской диссертации, не рассматриваются нами уже как пропащие люди, не способные стать сверхучеными. Мы неожиданно обнаруживаем на встрече выпускников, что они оказываются очень даже успешными. И наша заслуга в этом успехе тоже, безусловно, есть. В конце концов, получается, что наша миссия – это отчасти «производство» людей, которые живут не только в атмосфере науки, но и имеют некие представления о «другом» образе жизни.

– Про башню из слоновой кости. ЕУ все-таки несколько закрытое сообщество, если смотреть из остальной России. И это понятно – людям комфортнее в таких замкнутых системах. Но не нужно ли выйти за пределы этой зоны комфорта?

– Я бы не преувеличивал нашу замкнутость. Мы – часть мировой системы разделения научного труда. Мы производим знание, которое востребовано на мировом рынке. В этом отношении мы – часть товарной цепочки. Люди, которые работают здесь, чувствуют себя комфортно, не потому что замкнуты на себе, а потому что понимают: они тоже часть этой цепочки и в данном конкретном месте она не разорвется. Тот факт, что рядом есть ученые в государственных университетах, которые не вписаны в эту цепочку, – проблема. Но выйти из нашей зоны комфорта, для того чтобы поменять их жизнь, – не наша задача.

– Кто в России сейчас идет учиться в ЕУ? Раньше условия были другие – достаточно высокая стипендия, позволяющая существовать самостоятельно. Сейчас стипендия совсем небольшая, практически как в государственной аспирантуре.

– Да, например, в 1998 году у нас были золотые времена. Стипендия составляла $200 – очень приличные по тем временам деньги. И у нас тогда люди из банков стояли в очереди желающих поступить в университет. Сейчас к нам явно идут не из-за стипендии в $150. Почти половина поступающих приезжают из регионов. Для них это не только поступление в осмысленное место с точки зрения научных перспектив, это еще и новая структура жизненных шансов. Понятно, что и студентам из регионов, и студентам из Петербурга теперь приходится параллельно работать. В этом и ответ на ваш вопрос: это люди, для которых образование – жизненный приоритет. Десять лет назад наша позиция была такая: мы хотим собрать умных людей, которые хотят читать и писать книжки, вместо того чтобы торговать сигаретами. Сейчас, возможно, приходится параллельно писать книжку и торговать сигаретами. Это тоже, конечно, поубавило у нас спеси, но и приблизило к реальной жизни.

– Вы сказали о росте конкурса среди иностранных студентов. Почему они едут в Россию? Чего ждут от образования здесь?

– Когда мы начинали в 1998 году международные программы, то исходили исключительно из ценовой конкуренции. Мы хотели занять нишу, которая не существовала на рынке, – образовательные услуги в области общественно-научных дисциплин аспирантского и магистерского уровня для иностранцев. Мы эту нишу заняли и сразу же выиграли: у нас образование стоило $8000 в год, это в разы меньше, чем в западных университетах. Студент учился в России, но при этом на английском языке и тем же наукам, что и в крупных университетах у себя на родине, только платил за это намного дешевле. Мы без особого напряжения получали от 8 до 10 таких аспирантов в год в течение 10 лет. В этом году мы предприняли специальные усилия, чтобы привлечь еще больше иностранцев. Есть старый понятный аргумент: изучайте Россию в России. Но, кроме того, мы сделали упор на том, что здесь, в отдельно взятом университете, можно найти исключительное международное сообщество. Если вы хотите чувствовать себя как дома, но при этом находиться в России, то приезжайте к нам – таков был посыл.

КОМСОМОЛЬСКАЯ НАУКА

Но вот западные фонды, о которых уже шла речь, наоборот, постепенно уходят из России. Многое ли Западу сейчас интересно у нас? В начале 1990-х было понятно: эффект новизны, возлагались надежды и т.д. А сейчас?

– Недавно мы были на прощальном коктейле Фонда Форда. Его уход из России – конечно, знаменательное событие. Официальная причина – кризис. Но я думаю, что просто сменились приоритеты. Для США главное сейчас – это исламская угроза и Китай. Зачем изучать бывшего соперника, тем более, с их точки зрения, поверженного?

Тем не менее, я думаю, в исследовательском плане нам есть что предложить. Во-первых, здесь есть квалифицированная рабочая сила, которая дешевле, чем на мировом рынке. С социологами, на самом деле, почти как с программистами. Здесь есть люди с высокой компетенцией, готовые работать за меньшие деньги. Что касается предметов исследования, то все меньше интересна российская специфика, а все больше глобальные проблемы, которые разворачиваются на территории России иногда с особой остротой. Например, СПИД. К счастью, у нас нет масштабных всплесков СПИДа, но его распространение у нас пошло на 15 лет позже, чем в Америке. Там его исследовали задним числом. У нас же есть возможность исследовать то, как это происходит здесь и сейчас. Плюс наша культурная специфика решения глобальных проблем – например, мирный ислам. Пространство для такого рода исследований есть, и, думаю, исследователи найдутся.

В 1990-х было создано несколько «камерных» учебных заведений в области социальных наук ЕУСПб, МВШСЭН, РЭШ. Все они с переменным успехом, но развиваются. Но вот новых «точек роста» пока не появляется. Если где и идут инвестиции в развитие социальных наук, то в крупных структурах вроде ГУ-ВШЭ. Эта тенденция и дальше будет преобладать?

– В какой-то момент казалось, что не на нас одних свет клином сошелся. Есть разные региональные социологические лаборатории, отдельные центры, в рамках которых существует научная жизнь. Но крупных прорывов так и не произошло. Мы даже предложили министру образования Фурсенко идею комсомольской стройки. За время своей работы ЕУ «произвел» сто с лишним кандидатов наук и почти 500 выпускников, которые бы могли стать костяком не одного университета. Когда создавались федеральные университеты, мы сказали Фурсенко: хотите иметь «академический Комсомольск-на-Амуре» – наполните Сибирский университет новыми кадрами! У нас есть такой опыт региональных десантов, наши сотрудники активно ездят по регионам. Но ничего не получилось. Создали федеральный Сибирский университет, и все там утонуло в обычной бюрократической рутине.

При этом мы понимаем необходимость институциональных изменений. Но мы также знаем аргумент Стивена Коткина, который два года назад по заказу Фонда Форда написал доклад о состоянии социальных наук в России. Он считает, что институциональное строительство провалилось. За исключением 2 – 3 институтов, все, что существует сейчас, – это networks, это сети. Коткин считает, что пора поддержать их: они хотя бы производят значимое научное знание, а заодно дают людям ощущение свободы. Но вообще, по его мнению, с международными инвестициями в российское образование пора заканчивать.

ЖРЕБИЙ ОТ БЕЗЫСХОДНОСТИ

В известной истории с закрытием ЕУ, помимо очевидных минусов, наверное, были и свои плюсы?

– Главный плюс – повышение самооценки. Мы не ожидали такого уровня международной поддержки. И мы не ожидали, что внутри страны есть гражданское общество, которое актуализируется, когда появляется угроза. Если бы не было наших студентов на улицах, если бы не было письма академиков в «Коммерсанте» и «Ведомостях», никакие элитарные переговоры не привели бы к положительному результату. Мы поняли, что в стране можно отстаивать какие-то рациональные позиции, что нет безысходности.

Но когда все разрешилось, звучала и критика в адрес руководства университета: гражданское общество гражданским обществом, а все равно все решилось кулуарно, кто-то с кем-то вел переговоры и т.д.

– Зачем гадать. Вы можете посмотреть список наших попечителей, и вы увидите фигуры, которые обладают большим политическим весом. Естественно, они пытались помочь университету. Было бы странно, если бы они этого не делали. Но я повторю: их активность не имела бы никакого эффекта, если бы мы были просто конторой, созданной для мониторинга выборов. Но ЕУ – это университет с умными и небезразличными аспирантами. Это и помогло. Поэтому, я бы сказал, что «византийская» составляющая в том, что все разрешилось благополучно, была не определяющей.

– Вы, помимо прочего, исследуете республиканскую форму правления, в том числе жребий – эгалитарный принцип выборов. А нет ли идей использовать жребий на университетском уровне, на тех же выборах ректора, например?

– Жребий мы пытаемся ввести, но не на уровне выборов ректора. Все-таки ректором должен быть человек, который хочет и может каждый год закрывать бюджетную дыру в миллион долларов. Жребий нужно тянуть среди желающих, но таким, похоже, в этом году оказался только я. Но у нас сейчас создается бюджетный комитет, состоящий из профессоров, имеющих административный опыт. И на ближайшем деканском совещании мы будем обсуждать, как избирать членов комитета: методом ротации с помощью жребия или методом голосования. Пока в неформальных обсуждениях моя идея со жребием скорее проигрывает. Коллеги упрекают меня в венецианских фантазиях.

Интересно, что в конце 1990-х годов на факультете политических наук и социологии ЕУ сложилась своеобразная «республика», – но не в результате добродетели, а в результате порока. Каждый хотел уехать на полгода, чтобы заработать в хорошем западном университете. Зарабатывали там, а потом полгода жили на заработанное здесь. Поэтому раз в полгода декан факультета стабильно менялся. Это был такой жребий судьбы, общественный договор: ротация была введена от неизбежности.

– А сейчас удается ездить? Как сочетаются поездки и административная работа?

– Нет, теперь никаких поездок. Кстати, вот, был вопрос про миссию. Я понял, наша миссия, среди прочего, заключается в том, чтобы прекратилось академическое гастарбайтерство лучших российских ученых. Чтобы они смогли зарабатывать деньги внутри страны.

Петр Биргер


Распечатать страницу