«Мастера» с Дианой Берлин. Завкафедрой мировой литературы и культуры МГИМО Юрий Вяземский

23.06.10

«Мастера» с Дианой Берлин. Завкафедрой мировой литературы и культуры МГИМО Юрий Вяземский

Источник: РГРК «Голос России»

В программе «Мастера» — кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой литературы и культуры МГИМО, автор и ведущий телевизионной программы «Умники и умницы» Юрий Павлович Вяземский.

Берлин: Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте! Это очередная программа из цикла «Мастера». У микрофона Диана Берлин. Сегодня герой нашей программы, человек, приход которого мы вам обещали и, слава Богу, это получилось. Думаю, что все вы знаете нашего сегодняшнего гостя, и для многих это будет очень полезная встреча. Не только интересная, но полезная встреча. Особенно для выпускников, старшеклассников, их родителей, мам, пап, бабушек и дедушек. В общем, для всех вас, уважаемые наши слушатели, живущие в ближнем, дальнем зарубежье, в России, эта программа для вас. Сегодня у нас в гостях… Не знаю даже с чего начать! Потому что можно просто сказать имя и фамилию. И все. И вы сразу поймете, о ком идет речь. Но, все-таки, мне бы хотелось немножко поподробнее. Поэтому я должна вам сказать, что сегодня у нас в гостях кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой литературы и культуры Московского Государственного Института Международных Отношений. Автор и ведущий популярнейшей программы. Программы, которую знают буквально все. От мала до велика. «Умники и умницы». Юрий Павлович Вяземский сегодня у нас в гостях. И, пожалуйста, если у Вас будут вопросы, мы ждем вопросы, пожелания, свои впечатления и все, что вы хотите спросить потом на сайте нашей программы. Я надеюсь, Юрий Павлович ответит на все. Спасибо Вам большое за то, что Вы пришли, здравствуйте!

Вяземский: Здравствуйте, но Вы меня так представили, что я буду находиться в шоке…

Берлин: Выходите из этого состояния! Потому что слушатели знают, я стараюсь не врать.

Вяземский: Тем более!

Берлин: Вот должна Вам сказать, что Вашу программу смотрят! При том, что, Вы сами понимаете, конечно, все заняты. И я тоже занята. И на телевидение времени остается меньше, чем на что-то другое. На чтение и так далее, и так далее. Но! Если учесть, что Ваша программа идет в начале десятого, я уже у телевизора, и я смотрю каждую программу. Вы давно меня, в общем, сразили, ещё Вашим «Образом», помните?

Вяземский: Уже смутно.

Берлин: А я помню! Вот, представляете? А я помню. И думаю, наши слушатели тоже. И, когда Вы получили первую премию «ТЭФИ», я была очень удивлена. Потому что мне казалось, что у нас за эту работу «ТЭФИ» не дают. А вот дают! И не один раз!

Вяземский: Нет, тогда давали!

Берлин: Ну, будем надеяться, что ещё…

Вяземский: Тогда была совсем другая Академия, она была очень маленькая, там были действительно люди, которые, ну, делали телевидение.

Берлин: И они понимали, что это такое.

Вяземский: Как только меня выдвинули, они дали сразу. У меня были, в общем, очень серьезные конкуренты. И второе «ТЭФИ» я получил, когда у меня были чрезвычайно серьезные конкуренты. Причем, как у нас бывает, знаете, не совсем в номинации со мной. Вульф, например. То есть Вульф и я, да? Причем, вторая номинация была «Лучшая просветительская программа». И я был, конечно, совершенно удивлен, что дали не Вульфу, а мне. Берлин: Честно говоря, мне кажется, это правильно.

Вяземский: В номинации «Просветительская программа»?

Берлин: При всем уважении, именно «просветительская». При всем уважении к Виталию Яковлевичу. Потому что то, что делаете Вы — это называется «просветительство».

Вяземский: Я не буду спорить, тем более, что как-то я пришел, зная, что у меня одна уже «ТЭФИ» есть, и не особенно рассчитывая получить вторую, и мне, собственно, и не хотелось, но в этой номинации на сцену вышел Жванецкий. И, когда я увидел Жванецкого, мне безумно захотелось, чтобы он мне чего-нибудь вручил. Потому что, ну, это совершенно великий человек.

Берлин: И так оно и случилось.

Вяземский: И действительно, да, поэтому, вместо каких-то долгих слов, я сказал: «Михаил Михайлович, дорогой! Простите, а можно вот я Вас поцелую?» Он говорит: «Конечно!»

Берлин: Я Вас так понимаю!

Вяземский: И это была такая награда!

Берлин: Заслуженная.

Вяземский: Наверное, больше, чем «ТЭФИ». Ну, а, когда я третью «ТЭФИ» получил, то, в общем, это уже… Я просто радиослушателей не хочу обманывать, это как-то было все совсем уже не интересно. Это уже шла схватка каналов. Вот в этой схватке я на один голос выиграл у Тины Канделаки. Ну, и что?

Берлин: Да, это неважно.

Вяземский: Нет, просто в защиту первой «ТЭФИ», этих первых «ТЭФИ»…Это были достойные премии, и достойная Академия.

Берлин: Юрий Павлович! Скажите мне, пожалуйста, Вы, преподаватель, мало того, преподаватель, Вы — профессор. Мало того, что Вы профессор, Вы еще заведующий кафедрой. Вот что, мало работы? Как вообще появилась вот эта мысль собирать детей. И Вы знаете, наша аудитория — это как раз Ваши дети. Вот сейчас. И их родители. Это они к Вам приезжают. Это они хотят.

Вяземский: Это замечательно, хотя заранее Вас предупреждаю, моя аудитория, это от 3-х до 80-ти.

Берлин: Я имею в виду не аудитория зрительская. А те, которые сидят у Вас в студии, которые мечтают ответить на все вопросы и поступить в МГИМО. Вот, это была Ваша идея? Или Вам кто-то ее подсказал? Вас пригласили на телевидение?

Вяземский: Дело в том, что меня пригласили на телевидение в конце 80-х годов, причем, пригласили именно, как, я уже тогда был писателем, и уже у меня вышла книжка в издательстве «Молодая гвардия». Меня пригласили вначале как ведущего, а потом получилось, что передача, на которую меня пригласили, она потеряла своих авторов, они друг с другом переругались, была такая программа «Автограф». И я понравился им как ведущий. И мне руководство тогда Детской редакции, сказало, что: «Ну, Юрий Павлович, жалко. Мы Вас сюда брали как ведущего, а передачи уже нет. Разве, Вы что-то собственное сочините, и…» Поэтому я сразу пришел на телевидение в довольно редком качестве. Как автор и ведущий. У нас есть авторы и ведущие, но, как правило, это либо фильмы документальные, правда? Либо, что-то такое повествовательное. Как у Парфенова. Но, чтобы автор и ведущий программы викторинного типа, у нас такого нет.

Берлин: То есть, Вам никто не пишет текст.

Вяземский: Нет. Боже упаси, что Вы! Нет, ну, сейчас тем более никто не пишет, потому что это было по первой программе. А вторая программа, меня позвали, и я ушел с телевидения. Мне надоело снимать этот «Образ». Программы, которая мне казалась очень скучной. Хотя, там интересные люди, рассуждали, там и Кончаловский был, и великий Аникст, и так далее… …

Берлин: Да, это было интересно. Многие программы потом из этого вышли. Вы не находите?

Вяземский: Но они все рассуждали… Они говорили, как на старом канале «Культура». Понимаете, в общем, это, конечно, иногда бывает скучно. Тем более, для широкой аудитории, это скучновато.

Берлин: И тогда?

Вяземский: И она мне самому надоела, я ее бросил и ушел. Но через полтора года меня опять позвали и сказали, что: «Вы знаете, у нас есть для Вас режиссер, у нас есть для Вас название программы „Умники“, всё. Остальное все сами придумаете». То есть, вот с этого момента начиная, все, что я придумал, там, и дорожки, и я придумал, причем, придумал для себя, потому что к этому времени я, естественно, уже «подсев» на эту самую страшную иглу, которая называется «шпиль Останкинской телебашни», вот, я уже заскучал. И, думаю, ну, раз меня приглашают, сейчас что-нибудь такое для себя любимого сочиню, поиграю сам с собой. Ну, а через год уйду или меня выгонят.

Берлин: Не тут-то было!

Вяземский: Я не подозревал, да? Что вот эта, для меня сочиненная, и, в общем, достаточно элитарная и заумная, продлится 18 лет. Что ко мне потом, в какой-нибудь, Костроме, я с нежностью говорю, потому что там я живу, даже под Костромой в Красном на Волге будут подходить доярки, которые переквалифицировались в продавцов тапочек или бюстгальтеров. И говорят: «Юрий Павлович! Мы Вас узнали! Мы же смотрим только Вас и Гордона!.." Гордон, это, простите, тогда выходила вот эта его ночная передача, где собирались умнейшие люди, они беседовали, там, о тайнах Вселенной, клетки, квантовой физики… И тут, понимаете, я понял секрет России. То есть, вот эта доярка, которая сейчас продает в Красном на Волге в Костромской губернии тапочки… Понимаете, она, может быть, не умнейшая женщина. Но вот Гордон… И я со своими заумными детьми, ее очень интересуют.

Берлин: Да, просто кто-то решает, что это не интересно народу. За народ.

Вяземский: У нас особый просто народ. Про американцев я не говорю, потому что, когда я был в Америке, меня с самого начала предупредили, что: «Вы не пытайтесь ничего делать вот в этом направлении для нас, потому что у нас это не работает…»

Берлин: Им это не интересно…

Вяземский: «… У нас, когда человек любого уровня, сидящий у телевизора и чувствующий, что там выступают люди его умнее, чувствует себя дураком, вот, мы такие программы выпускать не можем».

Берлин: Юрий Павлович, но, все-таки, Вы скажите, Вам надо было получить согласие вуза? Обязательно?

Вяземский: Ну, вуз тут же радостно согласился. Потому что тогда, там, вторым человеком в вузе был умнейший человек, сейчас он ректор Анатолий Васильевич Торкунов. Он сразу загорелся. Ведь какая реклама!

Берлин: Да, конечно, а у Вас не было опасения, что не приедут, что Вы будете ограничены москвичами? Не было такого?

Вяземский: Если и было, то не помню. По-моему, не было. И, по-моему, я еще в те времена был достаточно молодой и действовал по принципу моего любимого Наполеона Бонапарта. У которого любимое выражение было (Ленин это потом часто использовал): «Вначале ввязываешься, — буквальный перевод, — а потом начинаешь смотреть». Вступаешь в бой, а потом разбираешься что к чему.

Берлин: Ну, да. Вы закончили факультет журналистики МГИМО, да?

Вяземский: Да, просто понимаете, я там родился и вырос.

Берлин: Хорошо, а как Вы пришли к этой самой мировой литературе?

Вяземский: К мировой литературе я пришел, ну, косвенным образом, потому что я преподавал на кафедре журналистики, потом на какой-то другой кафедре, название которой я уже забыл, а потом решили создать кафедру мировой литературы и культуры, которую возглавил очень известный тогда критик, он, собственно, и сейчас здравствует и преподает в Нью-Йорке. Урнов, Дмитрий Урнов.

Берлин: Я знаю, я у него училась.

Вяземский: Он был заведующий кафедрой, потом он уехал, кафедра осталась без начальника. Я думаю, что никогда бы меня заведующим кафедрой не сделали, но я уже год работал на телевидении и вел программу «Умники и умницы». А Вы же понимаете, на телевидении, когда ты начинаешь работать, ты становишься известным, и тогда уже никого не интересует, кто ты там. Настоящий профессор, есть у тебя докторская диссертация или нет.

Берлин: Ну, вот, Вам помогает то, что Вы — телевизионный ведущий? Для работы преподавателем.

Вяземский: Понимаете, я же не только телевизионный ведущий, специфика моя заключается в том, что я просто озвучиваю то, что я нарабатываю. Мне это чрезвычайно помогает!

Берлин: То есть, это такой круг, да, у Вас происходит?

Вяземский: Я объявляю тему, тему все время разные. Ведь моя передача — это не викторина, типа очень хорошей программы, но викторинного плана «Своя игра». Я изначально задумывал всю эту вещь для того, чтобы с помощью вопросов и ответов вводить своего телезрителя в различные миры культуры, литературы, истории и так далее. У меня там «Древняя Персия», потом у меня, там, «Эпоха Наполеона Бонапарта», потом у меня «Викинги» и так далее. Детям объявляется тема за месяц. Они месяц готовятся. Естественно, чтобы написать сценарий, я по этим темам тоже должен готовиться. Дети готовятся месяц, но я две недели точно должен читать! То есть, будучи писателем, в общем, для меня просто самое интересное, что есть на белом свете, это именно писать книжки. Я этим живу, понимаете, но в данной ситуации я каждые две недели каждый месяц я… помните, был такой анекдот: «Чукча не читатель, чукча писатель…»

Берлин: Чукча не читатель, чукча писатель…

Вяземский: Вот, чукча становится, я естественно, читаю. Я, естественно, получаю очень много информации, которая очень потом очень активно используется на кафедре мировой литературы и культуры, то есть, я очень хороший, оказывается, заведующий, понимаете? Хотя, в общем…

Берлин: И, наверное, у Вас потрясающие лекции?

Вяземский: Но они не то, что потрясающие, но они, конечно, интересные. Но они интересные для умных.

Берлин: Ну, понятно, для умников и умниц.

Вяземский: И программа моя, и вообще, вся моя жизнь, да даже и книжки мои, они, в общем, рассчитаны на умных людей. Для дураков я не интересен.

Берлин: Ну, вот смотрите, Вы — писатель, но Вы и философ. Вы — философ?

Вяземский: Ну, в данный момент я в основном писатель, потому что для того, чтобы быть философом надо переключиться на философию. Я десять лет был философом, потому что я писал философские трактаты.

Берлин: Вот! А как это?

Вяземский: А просто надо иначе мыслить.

Берлин: Юрий Павлович, а вот скажите, разве можно быть 10 лет философом, и потом это, как бы, обрывается.

Вяземский: Можно, если Вы родились под знаком Близнеца. А я Близнец. Я же не один, а вообще, по большому счету, нас, наверное, даже трое, потому что, если бы не было 37-го года, я был бы Станкевичем, потому что все мы Станкевичи. В том числе и народная артистка…

Берлин: Мы к этому подойдем, не надо.

Вяземский: Народная артистка, она тоже Станкевич была бы, если бы не было 37-го года. По матери я Вяземский, то есть, это мои родные фамилии. Но вот так получилось в жизни моего отца, что его усыновил замечательный профессор Ленинградской художественной Академии Симонов, поэтому три человека во мне. Вот как в три очень все четко ложиться.

Берлин: А театральные…

Вяземский: Симонов — заведующий кафедрой. Писатель, конечно, Вяземский, ну, а телеведущий, наверное, Станкевич, который скрывается за спиной Вяземского.

Берлин: Так интересно. Тут уже не Близнецы, а вообще, гораздо больше. А сколько языков Вы знаете?

Вяземский: Русский с хорошим словарем. Орфоэпическим. С английским работал письменным и устным переводчиком, в том числе, и синхронистом. По-французски начал сейчас достаточно свободно говорить и думать. Ну, объясняться могу еще на немецком, на шведском плохо, потому что сам учил, могу разговаривать на испанском. Сто слов, но очень активных. И сейчас начал учить итальянский.

Берлин: Потрясающе!

Вяземский: Ну, потому что у меня внук, скорей всего, будет говорить на итальянском, поэтому мне надо говорить со своим внуком.

Берлин: Правда? А на русском не говорит?

Вяземский: Нет, у него мама русская, но отец наполовину швейцарец, наполовину итальянец. А бабушка итальянка. Поэтому они приезжают и… Ему всего три месяца.

Берлин: Юрий Павлович, Ваш отец…

Вяземский: Психофизиолог. Вообще, он физиолог. Но с резкой ориентацией именно вот на психическую сторону физиологии, потому что, Вы же понимаете, что физиология — это и почки, и печень… А это именно высшая нервная деятельность и частично нейрофизиология.

Берлин: Академик.

Вяземский: Академик был, да. Но сейчас он покойный.

Берлин: То есть, Вы росли в академической семье?

Вяземский: Я не рос в академической семье, потому что папу мучительно не принимали ни в членкоры, ни в академики. Поэтому, тогда, когда я рос он был просто великолепным ученым. Профессором…

Берлин: Не принимали, потому что было такое время, да?

Вяземский: Было такое время…

Берлин: Чем-то он прогневал?

Вяземский: Нет, просто тогда, это ж Советский Союз…

Берлин: Он не был членом партии?

Вяземский: Был, конечно. Но там просто было невозможно для него не быть членом партии. Он был коммунист, ну, с того момента, как он перестал быть врагом народа. Потому что требовалась реабилитация, сами понимаете. Он же сын врага народа.

Берлин: Вот в этом все и объяснение.

Вяземский: Нет, не принимали, потому что, ну, он ждал своей очереди, там сложно. Его учитель, который сам был академиком, не очень хотел, что тот стал членкором, потому что тогда могла возникнуть некая конкуренция. На посту директора. Он был прирожденным просто ученым. Понимаете, он был ученым до мозга костей. Он по жизни своей был ученый. По теории, как раз, теории доминант. Сразу было видно, что это ученый. Наука его интересовала больше всего. Даже в самой критической ситуации.

Берлин: И Вы никогда не хотели пойти по этому пути? Не было тяги?

Вяземский: К физиологии? Нет, никогда. Тем более, это как-то у нас даже и не поощрялось, потому что в семье был такой дух, что каждый должен искать себе свою тропинку в нашем семейном саду. И чем больше этих троп, тем интереснее сад.

Берлин: Давайте вот на этом мете, все-таки, выдадим секрет, что Ваша сестра Евгения Симонова. Прекрасная актриса, очаровательная женщина. Просто сумасшедшего обаяния женщина. Вот, я говорю, действительно, обыкновенное чудо.

Вяземский: На экране, на сцене согласен с Вами. Вы с ней просто не жили!

Берлин: Это дело другое. Это дело другое! Но мы соприкасались, пересекались, я писала ее, она очень симпатично поет. И потом она актриса, вот и все. И точка! Ну, правда же?

Вяземский: Да. Я согласен, потому что я ее вырастил такой. Если бы не я, то не было бы никакой актрисы…

Берлин: Вы приложили, да, к этому, все-таки?

Вяземский: Я не то, что приложил, это просто мое создание. А потом Данелия, а потом Гончаров, потом все остальные. Они все пришли уже на готовую… Потом даже Катин-Ярцев, который учил ее в Щукинском училище. Потому что только Женечка бедная встала на ноги, она тут же попала в объятия брата. Совершенно одержимо увлеченного театром. Что она только ни делала! Она и аккомпанировала, когда я играл на скрипке, в смысле, скрипка, там, была вешалка, а смычок была палка. То есть, я все время устраивал какие-то представления. Потом пошли драматические выступления, потом пошли танцы, потом пошла опера, потом…

Берлин: И это все Вы? С Вашей подачи?

Вяземский: Ну, там, все-таки, немножко генетики. Давайте оставим…

Берлин: Это само собой. А почему так получилось, что вот брат играл такую роль?

Вяземский: Брат бредил просто, что он будет артистом, что именно для этого и родился, и никакого другого пути нет.

Берлин: Ну, а почему брат не пошел на актерский?

Вяземский: Загадка абсолютная. Потому что за полгода до того, как я должен был принимать решение и поступать в какой-то театральный вуз, вот мне друг сказал: «Вот, знаешь, МГИМО, есть такой замечательный вуз, там за границу ездят, там есть очень интересное отделение (тогда отделение было, еще не было факультета международной журналистики). Вот давай туда будем поступать. Интересная жизнь! Юрка, — говорил, — брось ты это, какие актеры? Кому они нужны? Это же совсем неинтересно». Друг через несколько дней погиб. Свершено при загадочных обстоятельствах. Они ехали в машине, машина слегка перевернулась. Там, царапины были у папы, у мамы, у брата, а он ударился виском и погиб. Я почему-то вот с этого момента решил, что, вот я за него, Юра и за другого Юру тоже пойдет. У меня в жизни как-то так… Я и назван в честь Юры Беневольского. Который учился вместе в мамой в одном классе. И как раз 21-го июня они у нас на даче отмечали окончание школы, год был 1941-ый. Потом он пошел на фронт, и, в общем, оттуда почти весь класс не вернулся мальчиков. Я поступил в МГИМО. Почему — не знаю. Маленький еще эпизод, потому что он довольно любопытный. На первом курсе, я всегда был «белой вороной», абсолютно. МГИМО и я какие-то вещи совершенно не совместные, и, видимо, поэтому я дольше всего там нахожусь. Я помню двух старших студентов, они на втором курсе учились, высокие такие, стройные все из себя. Важные, с дипломатами, в костюмах, значит. А я в каком-то драном свитере (но мне казалось, что так и должен ходить студент, да), в каких-то джинсах голубых, полупрозрачных, похожих больше на кальсоны. Я остановился, курили мы. И они на меня так смотрели, и один другому говорит, почти как у Гоголя, в «Мертвых душах», один говорит: «Толя, а как ты думаешь, он доучится до второго курса? Я бы его выгнал…» А тот говорит, Толя это говорит: «Да нет, Сережа, если его переодеть, я думаю, кто-нибудь его переоденет, то, может быть, и доучится!» Я почему это вспоминаю, потому что тот, который Толя — это уже третий срок ректор университета МГИМО Анатолий Васильевич Торкунов, а тот, который Сережа, это Сергей Викторович Лавров.

Берлин: Ничего себе!

Вяземский: Министр иностранных дел. Так что, в общем, видимо, меня переодели.

Берлин: Но, все-таки, в Вашей жизни было соприкосновение с актерством. Вы снялись в фильме, да? Вяземский: Там было хуже! Жежка поступила…

Берлин: Это Евгения Симонова…

Вяземский: Да, простите, сестра моя, но, поскольку мама утверждала, когда она находилась в хорошем настроении, и что это моя родная сестра, когда она была в плохом, она говорила: «Я открою вашему отцу страшную тайну!» Но я думаю, что, все-таки, знаю мою маму, мы родные. Абсолютно.

Берлин: Вы похожи! Вы похожи. Правда, правда!

Вяземский: У вас радио, я вздохнул. Глубоко по-гречески.

Берлин: Внешне Вы очень похожи.

Вяземский: Лица моего хорошо Ваши радиослушатели не видят. И не видят, какая оценка факта.

Берлин: Но понятно, но они вас видят раз в неделю.

Вяземский: Нет, если похожи — очень хорошо! Она поступила туда, сразу начались фильмы, и, естественно, стали приходить ее ребята. У них был удивительный курс совершенно! Молоденький, там, Юра Васильев, который, когда заболел, ему негде было жить, он у нас ночевал. Там, мы его выхаживали и кормили. Леня Ярмольник, который показывал впервые… У них только начались этюды на наблюдения.

Берлин: Цыпленка, да?

Вяземский: До цыпленка было еще, там, десять лет! Первый был гриф. Он залез на обеденный стол, сложил, значит, крылья, стал абсолютно птицей. Представляете, это ярмольниковское лицо. И этого грифа, мы умирали все! То есть, была совершенно очаровательная атмосфера. Которую вот этот курс принес к нам домой. И за ними потянулись молодые преподаватели. И мы, естественно, с ними подружились. Особенно я с ним подружился, потому что, ну, преподаватели, ну, чуть старше меня. Я уже кончил МГИМО. И один из них, замечательный Владимир Петрович Поглазов говорит: «Юрка, у тебя тоже театральные есть задатки! А ты, — говорит, — приходи, мы посмеемся с тобой вместе. Вот приходи на консультацию». Как раз шел набор. Я пришел на консультации, читал там Шекспира с завываниями в стиле лондонского театра. И потом Маяковского. Принимал Поглазов и Райкин. Костя. Вы простите, что я его называю Костя, потому что в те времена его называли просто Костя. И Вова. Они это послушали и говорят: «Ну, на первый тур мы тебя пропустить не сможем, потому что надо читать программу». А программа это басня, проза и стихи. «Но, вот ты, — говорит, — подготовь и давай на первый тур. Посмотрим там». На первом туре тоже был Поглазов и Райкин. Меня пропустили на второй. Ну, мы смеялись. На втором, правда, был уже Биненбойм и Пантелеева. Они сказали, что: «Вы читаете очень плохо. Что-то у Вас не хватает. Но давайте на третий тур мы Вас тоже пропустим. Нам велели эти двое шутников». И я пришел на третий тур. Я тогда еще картавил. До 24-х лет я говорил вот так вот, не потому, что я выпендривался, а потому что я иначе говорить не мог. У меня «р» было вот такое. А третий тур, это очень серьезно. Тем более, что это был нелегальный третий тур. В полдвенадцатого ночи. Вузы тогда это проводили, не утверждаю, что сейчас, для того, чтобы снять сливки с других вузов. То есть, мы прослушаем, если найдем интересного человека, то документы у него забрать мы всегда успеем. И оформить всегда успеем. Главное, взять интересных людей. Ну, я, как только начал читать, Этуш меня тут же прервал и сказал: «Ну, молодой человек, Вы букву „р“ не выговариваете, так что, что же Вам тут делать? Вы ее исправьте и приходите, если очень хотите поступать» И меня, естественно, выгнали из этой десятки. Но потом тут же сказали, что это же брат Жени Симоновой! Раз брат Симоновой, то, значит, меня опять вернули, и говорят: «Ну, поскольку Вы брат Жени Симоновой», — сказал Этуш. (Представляете, как Владимир Абрамович может разговаривать в полдвенадцатого ночи, уже совершенно осоловев от «соловьев», от «козлов», от «косолапых мишек», басен, слез, рыданий, гитар, пений). Он говорит: «Ну, давайте, мы, все-таки, Вас послушаем. А то Вы человек, видимо, не очень нормальный. И сестра-то у Вас явно талантливая, а на Вас природа, наверное, отдыхает. А Вы что-то вот к нам сюда пришли, если, конечно, это не шутка. Это не шутка?» Я говорю: «Нет, это очень серьезно!» «Ну, давайте посмотрим Ваши таланты!» В общем, стал надо мной издеваться. А в это время еще как раз был чемпионат мира по футболу, и моя любимая Голландия проиграла (тогда любимая голландская сборная проиграла ФРГ, тогда было ФРГ), я был очень злой. И он меня страшно рассердил, и я стал читать Шекспира монолог Марка Антония, обращаясь к нему, к Этушу. И читал очень зло. Потому что я понял, что Брут и Цезаря, вообще, убил вот этот человек, а я сейчас должен с ним расквитаться. Если я сейчас это не сделаю, и всех остальных не постараюсь убедить в том, что он — убийца, то грош мне цена. И начал читать. Очень хорошо. Тишина наступила. «Басню», — говорят. Я сразу сообразил, что басню читать чрезвычайно сложно. У меня было две басни. Одна была, и я читал ее безобразно, потому, в общем, и все мне говорили, там, «сосед соседа звал откушать», но вторая басня была великолепная, потому что она не была басней. Это был «Волк на псарне». Это был просто рассказ. Про то, как Этуш, ночью, думая, попасть в овчарню, попал на псарню. Что там с Этушем сделали! И, главное, я там был в роли ловчего! И говорил уже только с ним. И обращался только к нему.

Берлин: Бедный Владимир Абрамович!

Вяземский: Владимир Абрамович, с одной стороны, был бедный, но, с другой стороны, это ему очень понравилось, он подговорил всю комиссию. И дальше началась пытка. Потому что мне сказали, что я, значит, третий тур прошел, на четвертом туре меня никто не ждет, потому что мне авансом поставили пять. То есть, от меня требуются две вещи, первая, это принести документы, а второе, меня принимают условно с тем, чтобы я исправил свое «р», потому что, ну, картавым нельзя быть актером. И дальше началась пытка. Потому что, ну, вот она моя мечта! Триумфально!

Берлин: И всего лишь 24 года.

Вяземский: Ну, на самом деле, это очень старый… Это очень поздний возраст. И на следующий день звонок Этуша маме: «Ольга Сергеевна, дорогая! У Вас такая талантливая дочка! Но, поверьте, по сравнению с братом…» И дальше, я уж не знаю, в каком он был настроении… Я не уверен, что он был прав. Потому что Юрий Васильевич Катин-Ярцев потом сказал: «Зря мы так с Вами поступили. Надо было вас еще на четвертом туре посмотреть!»

Берлин: А сестра? Её реакция на это?

Вяземский: Она говорила: «Юрка, ну, ты, конечно, чрезвычайно талантлив, ты с детства был актером. Ты о чем думаешь?» Для Жени было очевидно. Для Жени вообще мир заканчивается, когда закрывается театр. Тогда заканчивалась. А сейчас, конечно, у нее появился внук. А в перспективе еще, надеюсь, и внуки.

Берлин: Это очень важно в жизни!

Вяземский: Нет, это вторая вещь… Нет, просто она, помимо театра, мало чего-то видела. Другой жизни она себе не представляла.

Берлин: И кино.

Вяземский: Одержимая… И театра и кино, конечно. Я имею в виду вот это вот лицедейское искусство. Поэтому, для нее было странно, что я вообще раздумываю.

Берлин: Тем более, если есть талант.

Вяземский: Да. В общем, это было страшно мучительно, тем более, что я попытался сразу отказать и сказал, что я должен отработать по распределению. Я действительно должен был отработать где-то по распределению. Но и тут господь создал мне искушение. Руководитель курса Буров тут же сказал: «Ну и работайте, пожалуйста! Отлично. Все равно мы Вас взяли условно, документы не приносите, ходите на сцену речи и ходите на мастерство». Он говорит: «Зачем Вам, Юрий Павлович, ходить на историю КПСС? Вы МГИМО закончили. Вообще, зачем Вам куда-то еще ходить? То есть, мастерство, сцена речи, годик Вам остался, отработаете, уйдете с работы. И мы вас тут же на второй курс зачислим „. Понимаете, мне никак не давали отклониться от этого, поэтому полгода я учился в Щукинском училище, слегка исправил себе „р“, не до конца, но я перестал картавить. Участвовал, конечно, в этих жутких этюдах, но, чем дальше я там учился, тем больше я понимал, что я не могу жить этой жизнью. Что она для меня пуста, она для меня скучна, понимаете? Вот эти актерские ожидания, эти актерские мытарства.

Берлин: И безумная зависимость. Юрий Павлович, Вы популярный писатель. Вот Вы начинаете писать книгу. Вы же не думаете о том, как ее примут, будет ли она продаваться?

Вяземский: Не, ну, думаю, конечно, это так, в фоне. Но это вопрос номер 63.

Берлин: А первые пять? А что главное сегодня? Нельзя держать в себе?

Вяземский: Ну, честно говоря, это, так сказать, не ранний автор Вам отвечает, а человек, который давным-давно пишет и так далее. Для меня лично вот самое главное то, что тебе сверху заказали.

Берлин: А это именно так.

Вяземский: Ну, понимаете, там просто я сейчас задумал писать, две книжки уже написал, семь романов, посвященных страстной неделе в Иерусалиме. То есть, тогда, когда Иисус Христос вошел в Иерусалим, пошел на казнь и воскрес. До этого я практически 15 лет собирал материал, готовился, изъездил вдоль и поперек всю Грецию и половину ее островов. Потому что я собирался писать сериал про Перикла и Аспазию. По крайней мере, три романа. В какой-то момент, вдруг в Арабских Эмиратах сверху рано утром во время пробежки раздался голос: „Пиши про Иуду!“. Всё. Я стал возражать, говорю: „Я готовлюсь к этому!“ Голос через некоторое время…

Берлин: То есть, что? Вступили в диалог?!

Вяземский: Через некоторое время… Нет, там диалога не… он не особенно бывает. Там иногда ты отвечаешь, отвечаешь, молчат. Потом опять мысль, что про Перикла, может быть, еще напишешь. А сейчас ты в расцвете, тебе надо писать это. Все. Это первое, потому что там… Ну, вот со мной так. Командуют. А дальше, конечно, начинаешь искать. А как тебе написать, а что тебе интересно? И дальше начинается вот этот подготовительный период, в который и рассчитываешь, а что будут читать? Даже своего читателя видишь. Даже примерно, так сказать, и издательство какое-то себе намечаешь. Но когда ты начинаешь писать, опять начинается команда. Люди начинают себя вести — это, когда хорошо пишется — так, как они считают нужным.

Берлин: А когда Вы пишете?

Вяземский: Да я, собственно, всё время и пишу.

Берлин: Ну, то есть, институт, я представлю себе, что такое съемки… Еженедельная программа!

Вяземский: Если нас слушает мое руководство, то есть ректор… Впрочем, они знают…

Берлин: Нет, ну, в любом случае это отнимает какое-то время! Зав. кафедрой…

Вяземский: У меня есть один выходной день. Среда. То есть, тот день, когда я отдыхаю. То есть, я еду в институт руководить кафедрой и читать лекции. Потому что я действительно выхожу… У нас был декан, не нынешний, а предшествующий, пред-пред-предшествующий. Он мне говорил: „Вы очень редко бываете на работе!“ Я говорю: „Александр Юрьевич! Вы, видимо, плохо понимаете учебный процесс. Я на работе бываю каждый день!“ Он говорит: „Как? Я Вас вижу раз в неделю!“ Я говорю: „Так Вы видите раз в неделю, когда я прихожу сюда отдыхать! И делиться тем, что я наработал, работая дома!“

Берлин: Накопил…

Вяземский: Я лектор. Я не преподаватель языка. Я не школьный учитель. Я выхожу на лекцию и делюсь тем, что я сделал.

Берлин: Но он иначе себе представляет. Эту деятельность.

Вяземский: Да. Потому что он был плохой ученый и плохой декан. И плохой преподаватель.

Берлин: Но таких много!

Вяземский: Поэтому он себе иначе представлял. Я попытался объяснить, он не понял.

Берлин: А вот скажите, кого Вы можете назвать Мастером, вот, в жизни своей.

Вяземский: Мастером в каком смысле?

Берлин: Разные пересечения. Что такое Мастер?

Вяземский: Я просто очень много встречал Мастеров… Понимаете, Мастер, опять же… Мастер своего дела?

Берлин: Да.

Вяземский: Их было очень много. Великий Мастер своего дела был мой отец. Это, наверное, пожалуй, первый Мастер, которого я оценил. Второй был, безусловно, мой дед Вяземский. Который был замечательный историк Петербурга-Петрограда-Ленинграда. И который, прежде всего, научил меня, кстати, как и отец, работать. Потому что этому учат только в семье, я с детства видел, то все люди работают. Причем, у них нет ни суббот, ни воскресений, они работают все время, потому что они живут почти по Канту. А по Канту работа — лучший способ в жизни получать удовольствие. Так когда-то выразился Кант в своей „Антропологии“. Это изречение у меня висит над моим столом, когда мне становится особенно тяжело. Но потом, понимаете, поскольку я писатель, я же в основном общаюсь только с мастерами. И с гениями. И даже с титанами. Это люди, которые выше национального гения Пушкина, там, например. Люди, которые создают сочинения для всего мира и мировой литературы. Среди русских это только три человека. На мой взгляд, это Толстой, Достоевский и частично Чехов. Драматургию Чехова я имею в виду. Потому что как литератор…

Берлин: А рассказы?

Вяземский: Ну, рассказы — он не титан. Там у него есть конкуренты. Ничуть не хуже, а по мне намного лучше писал Мопассан. Есть Мериме, есть Цвейг, есть масса замечательных людей, которые совершенно Чехову не уступают. Как бы на меня чехофаны не обиделись! Но что касается театра чеховского, то здесь любой более мало—мальски образованный человек скажет, что весь европейский театр 20 века вырос из Чехова. Вот под этим подпишутся все люди, знающие современный театр. Поэтому здесь — титан! Я всё время с ними общаюсь, потому что я в основном их читаю. И перечитываю каждые пять или десять лет. В театре великие Мастера — это режиссеры, у которых снималась моя сестра и в театре играла, я с ним был знаком, это Марк Анатольевич Захаров. Великолепный совершенно, нежнейший трагикомический Георгий Николаевич Данелия. Мастеров очень много. Тогда было.

Берлин: О! Какое добавление!

Вяземский: Сейчас хуже…

Берлин: А вот почему? Почему? Свободы больше…

Вяземский: Не хочется никого обижать, не хотелось бы никого обижать, как говорят некоторые любимые люди…

Берлин: На одном канале, да…

Вяземский: Но вот один из людей, который сейчас руководит, в общем, и наукой и образованием и так далее — у него кредо, что нам не нужны творцы, нам нужны потребители.

Берлин: Вы думаете от этого всё?

Вяземский: Так что же Вы хотите?

Берлин: Нет, подождите! А разве это всё не в семье? Неужели один человек, пусть он даже является министром трижды, может так влиять на поколение?!

Вяземский: Дианочка Иосифовна! А семьи где? Силиконовая долина, которую сейчас строит руководство страны, у нас в России, уже из Соединенных Штатов Америки, там работают тридцать тысяч российских ученых.

Берлин: А мы не можем такую долину у себя где-нибудь сделать? У нас что, долин мало?

Вяземский: А почему тридцать тысяч работают там?

Берлин: Понятно… Ну, сегодня мы не ответим на этот вопрос.

Вяземский: Там семьи, там воспитание… Там очень много чего есть…

Берлин: А как Ваши семьи? Ваши ребята? Умники и умницы?

Вяземский: Там трагедия. Потому что чем дальше, тем больше возрастает процент неполноценных семей. То есть, я почти привык, что, когда у меня сидит пятерка москвичей на отборе, то один из этой пятерки, а мы проводим собеседование предварительно, ну как там, в Щукинском училище, в других школах. Один скажет: „А я про папу ничего не знаю, он с нами не живет“. Семьи неполноценные, семьи, конечно, страшно перегруженные различными заботами…

Берлин: Это ужасно…

Вяземский: А, учитывая, что еще Цицерон сказал, что: „Главное, кому я обязан своим воспитанием, своим красноречием, которое некоторые так уважают у нас в Риме, это моя мама. Потому что она учила меня говорить, она учила меня думать. Она учила меня выражать свои чувства. Она, прежде всего, заложила ту основу, которую потом другие учителя“, — говорил Цицерон. Не совсем дурак. Другие только учителя во мне развивали.

Берлин: Но вот Вы-то и задаете это вопрос! Я обратила внимание. Вы все время задаете вопрос о родителях. Когда у Вас потом есть диалог, Вы специально…

Вяземский: Да, я специально ввел такое отделение в свою программе, потому что я получил несколько писем, и даже писем от зрителей, которые спрашивали почему у Вас такие умные дети, к Вам приходят такие дураки взрослые.

Берлин: Люди пишут?

Вяземский: Люди пишут сейчас все меньше и меньше.

Берлин: Ну, да. Но, тем не менее¸ письма приходят?

Вяземский: Письма приходят. Конечно, мы и без писем бы не существовали. Потому что все те умники, которые приезжают к нам не из Москвы, а из других городов, поселков…

Берлин: Там же села, деревни!

Вяземский: Они все к нам попадают, только они отвечают на те вопросы на размышления, которые я задаю в конце каждой программы. И по этим ответам остроумным, там, талантливым иногда, мы их и приглашаем. Естественно, мы получаем письма.

Берлин: Но вот смотрите, мы с Вами немножко вот коснулись этой самой долины, да? Силиконовой…

Вяземский: Только давай не будем, там, Сколково… У них получилось. Что получится у нас…

Берлин: Ну, нет у нас пока этой долины, но! У нас есть вот эти ребятки. Смотрите, сколько лет, и они приезжают! Но Вы же хотите сказать, что Вы выуживаете, там, каждого?

Вяземский: Нет, конечно.

Берлин: И я думаю, что Вы еще отбираете!

Вяземский: Отбираем, да. Отбираем, потому-то в нас удивительная совершенно страна! У нас… Ну, вот как на востоке говорят, восточный метод традиций, то есть, японцы, китайцы и буддисты в основном, они говорят, что лотос в основном саамы прекрасный цветок. У них самый красивый цветок лотос. Он произрастает из болота, из грязи, иногда из навоза. Поэтому, такая небесная чистота. В этом, если хотите, есть восточная диалектика, вот я глубоко уверен, что Россия для наших детей, это, конечно, пока болото. Грязное. Иногда очень суровое. Холодное. Жестокое. Несправедливое. И вот там чудесным совершенно образом произрастают эти прекрасные чистые умные цветы в очень большом количестве. Мое впечатление, например, на Голландию Вы не вещаете?

Берлин: Вещаем, конечно.

Вяземский: Тогда я сдержусь. Когда я сравниваю с другими странами, с теми, на которые Вы не вещаете, то у меня иногда складывается впечатление, что там этих возможностей как раз меньше. Там не вот этих полян. Талантов. Но что мы потом с этими детьми делаем! Как мы их потом…

Берлин: А почему только Вы единственный

Вяземский: Не только я.

Берлин: Ну, как, а кто? Кто нашел нишу для этих ребят?

Вяземский: Ну, я нашел просто раньше, чем это сделали другие, но…

Берлин: Ну, пожалуйста, пусть бы это сделали другой, третий…

Вяземский: Но потом появился, наверное, известный Вам Дмитрий Анатольевич Медведев, со своими проектами национальной поддержки. Дмитрий Анатольевич Медведев, который в 2000-ом году, когда ещё не был президентом, но уже был первым заместителем президента Путина, пришел ко мне на программу, и, когда я у него брал интервью…

Берлин: Я пропустила эту программу…

Вяземский: Он фактически подтвердил, что я национальным проектом занялся намного раньше, чем он. А сейчас он продолжает.

Берлин: Умница.

Вяземский: Он умница, безусловно, и проекты его умницы. Дело в том, что там как раз оказался, я потом выяснил, вернее, выясни перед его приходом, мальчик, который, благодаря деньгам, которые ему заплатили по программе Дмитрия Анатольевича Медведева, купил билеты и приехал ко мне.

Берлин: Слушайте, вот это да!

Вяземский: То есть, я когда-то действительно это начал раньше всех. Потому что, простите, это был 92-ой год. Тогда никто об этом не думал. Наступила эпоха по Марксу, первоначального накопления капитала.

Берлин: Получается, Вас двое?

Вяземский: Нет, нас не двое, но…

Берлин: Но теперь, конечно, больше.

Вяземский: Я то, в общем, одинокий волк. Но я надеюсь, что с господином Медведевым, в общем, чуть больше персонала…

Берлин: Да, и больше возможностей.

Вяземский: Поэтому, я с такой болью и говорю про Силиконовую долину Америки. Я представляю, насколько упущено было время, что 30% талантливейших людей, причем, я знаю, это сливки. Это сливки молодых людей, которые здесь… Их них просто очень много было евреев, которые здесь… Я их лично знал. Их унижали, почти истребляли, над ними издевались. А когда они оказались в Силиконовой долине или на другом побережье в Калифорнии, там сразу предоставляли лаборатории. То есть, избив нашу интеллигенцию, понимаете…

Берлин: В который раз…

Вяземский: Ну, я еще имею в виду и более древние времена. Выпроводив ее в ту страну, где, простите, целые ведомства, и я тоже знаю оттуда людей, специально подбирают эти мозги, для того, чтобы перевезти в свою великую Америку. И там дать им произрастать и так далее. Потому что они-то хорошо понимают, что такое умная голова. У нас же — горе от ума, как известно.

Берлин: Юрий Павлович, Вы знаете, я очень хотела задать Вам один вопрос. Скажите, а вот Вам не жалко ребят, которые, вот он шел, вот он шел по дорожке, и все. И он срывается. Мне иногда кажется, что как-то Вам не так жалко. Как мне бы было жалко…

Вяземский: Я же немножко должен играть для того, чтобы Вас как-то захватить и иногда даже переигрывать.

Берлин: Вы теоретик. Ужас…

Вяземский: Я даже бываю злой, там… Или очень резкий…

Берлин: Или Вам просто обидно, что Вы вот понадеялись на него, а он…

Вяземский: Нет, я играю. Я играю, потому что телевидение, помимо всего прочего, даже такая программа, она должна быть развлекательной. Там должен быть какой-то момент, всё-таки

Берлин: А потом Вы отслеживаете судьбы?

Вяземский: Ну, естественно! Тем более, что там, иногда: „Вы — теоретик!“ И он уходит с дорожки весь красный, и даже иногда плачет. У меня был такой Булычев, который потом оказался чемпионом за 18 сезонов. По тем орденам, которые он заработал. Четырнадцать орденов он заработал, сидя на трибунах, проиграв на дорожке. И второй раз, выйдя на дорожку, он тоже опять проиграл. Ну, не нравилось ему на дорожках. Он, естественно, потом поступил, и прекрасно учился…

Берлин: Ну, во всяком случае, карьера сложилась. И жизнь сложилась, главное.

Вяземский: Потом, там соревнования. Понимаете, если я начинаю переживать за того, который уходит, значит, я не радуюсь тому, который остается. У меня довольно сложное положение. Я же ведь не преподаватель, который принимает экзамены, и в принципе, может всем поставить пятерки. Ну, почему бы всем не поставить пятерки? Это, конечно, будет нечестно, это, конечно, может быть, кто-то расстроится. Ну, это будет несправедливость какая-то. Но это никого не ущемит по большому счету. А здесь, когда один из троих должен выиграть, а два должны проиграть, я не могу никому подыгрывать. Я должен радоваться за того, кто выиграл, и, ну, сочувствовать, я стараюсь…

Берлин: Скажите, пожалуйста, а правда меньше читают?

Вяземский: Ну, мне трудно судить, меня часто об этом спрашивают. Я же не знаю совсем молодежь, потому что живу сейчас в Древнем Риме.

Берлин: Не, ну, подождите! А студенты Ваши? Это неважно, что они ходят на Ваши лекции…

Вяземский: Умники читают, естественно, с утра до вечера, если хотят выиграть.

Берлин: Это умники, это другое.

Вяземский: Это, понимаете, олимпиада. Если вы хотите выиграть в беге на 100 метров, надо бегать…

Берлин: Это вообще другие люди!

Вяземский: Да нет, они нормальные. Они мало чем отличаются. Это просто люди, которые хотят выиграть на дистанции, а на дистанции надо выиграть просто читая много книг, запоминая и готовясь к этому сражению.

Берлин: Ну, да. Живя в деревне, идут в какую-то библиотеку…

Вяземский: Есть проект, там, „Ледниковый период“, люди на коньках практически не стояли, они начинают интенсивно заниматься, для того, чтобы чего-то там добиться, показать.

Берлин: Для себя.

Вяземский: А здесь они вместо того, чтобы кататься на коньках, они для себя начинают, для того, чтобы поступить в МГИМО, человек все делает для себя. Весь вопрос только в том, насколько широк этот круг для себя.

Берлин: Я просто, понимаете, не случайно Вам задала этот вопрос. У меня ощущение, что как-то¸ вот, немножко мы, все-таки, сгущаем краски. Ну, да, читали, вот в дни моей молодости очень много. Все в метро читали. Во-первых, было меньше машин. И это было наглядно, да? Но что читали? Помните, какое количество членов Союза писателей выходило книг, и все это читалось.

Вяземский: Но тогда это было чрезвычайно мало!

Берлин: Ну, да. Но все равно! Все время все читали! А сейчас, вот, почему-то такая тенденция к тому, что читают мало. И я подумала, кому, как ни Вам… Ваши ребята изучают не только, там, мировую литературу? Потому что мне надо получить зачет. Я сама заканчивала подобный вуз, я понимаю, что это такое. Я сдаю историю искусств. Я должна прочитать вот эти книги. И сдать их. А просто читать! Вот, книги…

Вяземский: Диана Иосифовна! Для меня очень сложно на этот вопрос отвечать. Потому что, Вы же понимаете, это вопрос к социологу, который тут же Вам скажет…

Берлин: Но они интересные? Ребята Ваши. В институте. Я это имею в виду.

Вяземский: Нет, они интересные, у них другая подготовка. Они намного больше читают, они получили вкус, благодаря моей программе, и, благодаря тому, что они участвовали. У них была потребность читать. Это есть у них, но, ведь отец мой, который создал великолепную систему, я только ей, в общем, в своих философских изысканиях и пользуюсь, это теория потребности. Самое главное, это чтобы у человека была потребность читать. Потому что, если у него этой потребности нет, то как бы мама ни жужжала, и как бы папа ни приказывал и ремнем не сотрясал, будет читать „из-под палки“. Но у него этой потребности не будет. Поэтому толку никакого не будет. Должна появиться потребность читать. Это первое. Второе, а, может быть, даже первое, это, конечно, он должен вырастить в семье, где папа и мама читают. Потому что многие родители спрашивают: „Вот как сделать так, чтобы мой сыночек или моя девочка читала?“ А я спрашиваю: „А Вы читаете?“ Она: „Ну, что Вы! У меня времени нет! Мне же их кормить надо!“ Я говорю: „А что ж Вы хотите? Вы не читаете. Муж читает?“ „Ну, газеты…“ Я говорю: „А чего Вы хотите от ребенка?“ Ребенок, который начинает говорить только потому, что Вы говорите с ним. Он вообще… Основная часть онтогенеза ребенка это подражательное поведение. В хорошем и в плохом.

Берлин: Вы в театр ходите?

Вяземский: Когда зовут. Мои друзья.

Берлин: Когда были в последний раз? Что Вы видели?

Вяземский: Вот я недавно, совсем недавно. Я к Вам хорошее время пришел, потому что хожу очень редко. Мой знакомый, мой любимый Журбин позвал меня на мюзикл, который в театре Оперетты, музыка великолепная, мюзикл „Цезарь и Клеопатра“. Мне очень понравилось. Но я вообще очень люблю Журбина. Я считаю, что это человек с удивительным вкусом и пониманием. Главное, что, вот, ему иногда „диктуют“ ноты.

Берлин: Это тот же случай, да?

Вяземский: И, когда ему начинают… Там просто чувствуется, что ему „диктуют“ ноты, потому что такую мелодию сочинить, я знаю, самому невозможно. Надо, чтобы кто-то тебе ее напел, оттуда, сверху.

Берлин: Так же и строчки, в общем-то.

Вяземский: Строчки, да, вот, у меня в моем романе „Детство Понтия Пилата“ есть восемь гениальных строк. Хотите, могу прочесть…

Берлин: Конечно…

Вяземский: Посылаю тебе, Постум, эти книги/Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?/Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?/Все интриги, вероятно, да обжорство./Я сижу в своем саду, горит светильник./Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых./Вместо слабых мира этого и сильных — /лишь согласное гуденье насекомых. „Эпиграф“. Иосиф Бродский. Ну, гениально!

Берлин: А можете из этой книги что-нибудь прочитать?

Вяземский: Нет, там нет Бродского.

Берлин: Неважно, любое.

Вяземский: Нет, я не могу, это нечестный прием! Я к Вам пришел, вообще, рассчитывая на то, что меня встретят здесь хорошо, ласково. Такая женщина замечательная! А Вы хотите, чтобы я после Бродского читал Вяземского?!

Берлин: Так это проза, а это стихи. Абсолютно разные вещи.

Вяземский: Из той же книги. „Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах“… Дальше читать Евангелие?

Берлин: Конечно… Конечно! Да, Юрий Павлович, я поняла! Это я поняла… Так, что Вы будете делать завтра-послезавтра? В ближайшие месяцы? „Страстная неделя“?

Вяземский: Я сейчас заканчиваю как раз третью книжку. Причем, так получилось, тоже мне „продиктовали“, скорее всего, будет тот же самый „Трудный вторник“, но вторая его часть будет. „Юность Пилата“. Причем, на книжке специально будет написано, что „детям до 16-ти не рекомендуется“.

Берлин: Именно для того, чтобы они это прочитали?

Вяземский: Ну, это я не знаю. Это, может быть, прием, но это будет… Я впервые, первый и последний раз просто меня заставили написать эротический роман. Откровенный, естественно, без всякой этой уголовщины, без всякой сорокинщины, без всякой ерофейщины, там с матом и прочее. Все очень возвышенно. В плане слов… Но что касается описания…

Берлин: Без мата?

Вяземский: Без мата, естественно. Это совершенно невозможно. Потому что… Нет, нет, Боже упаси. Я говорю „мата нет“, но чрезвычайно откровенно. Вот. Мне просто это „продиктовали“, толи сверху, толи снизу для того, чтобы, прежде, чем перейти к христианской любви, нарисовать картину вот этой римской любви. Ее нельзя назвать чисто развратом, ее нельзя назвать чисто, там, каким-то блудом. И, вот просто не знали тогда другой любви.

Берлин: Такое совершенно особое состояние.

Вяземский: Тем более, что там, в общем, Пилат еще юный, а ему главным образом, рассказывают о том, как проходило детство, юность, отрочество, зрелось и трагедия величайшего римского поэта Публия Овидия Назона, то есть, фактически рассказ об Овидии. После этого возьму тайм-аут, и, может быть, напишу вещь наполовину современную, наполовину о викингах.

Берлин: Но уже мысли есть какие-то.

Вяземский: Но не все время есть. У меня же, понимаете, когда ты начинаешь писать вот такие сериалы, то, в общем, я себя уподобляю человеку, котором дали лопату и сказали: „Ты вот должен вырыть один, без всякой помощи шахту“. Вещь почти невозможная, но здесь просто не надо думать, что тебе предстоит, ты просто каждое утро выходишь и капаешь до 12-ти. После 12-ти там уже другие дела. Там, надо другими делами заниматься. Потом, когда тебе не хочется это делать, когда нет никакого вдохновения, ты себе говоришь короткую фразу. „Иди, сволочь, и работай!“

Берлин: Ну, по-моему, для Вас вообще это свойственно. У Вас и образ жизни такой. Вы придумаете один, воплощаете это один.

Вяземский: Воплощаю не один.

Берлин: Нет, ну без команды вообще ничего не бывает.

Вяземский: Прежде всего, дети. Дети — я имею в виду мои умники.

Берлин: А в семье?

Вяземский: А в семье у меня дочь, сын и дочь, то есть трое детей, и на данный момент, два внука и шесть внучек.

Берлин: Такой богатый!

Вяземский: С одной стороны, да, богатый, но с другой стороны, я же ведь, как отец, и особенно, как дед, я же совершенно никчемный. Я их вижу, там, не знаю, два раза в году.

Берлин: Ну, я думаю, что Ваша роль еще впереди.

Вяземский: Может быть.

Берлин: Вот они подрастут все, вот тогда Вы им сможете дать многое.

Вяземский: Говорят, „Вашими устами бы да мёд…“

Берлин: Ну, это правда. Это правда.

Вяземский: А я скажу, Вашими устами бы, да и детей воспитывать.

Берлин: Юрий Павлович, скажите мне, пожалуйста, Мастеру нужна Маргарита?

Вяземский: Вы понимаете, очень нужна, позарез нужна! До дрожи нужна. Не для того, чтобы он был счастлив.

Берлин: И она обязательно приносит счастье?

Вяземский: Нет, она чрезвычайно редко приносит счастье, это вообще исключительное событие. Я говорю не только о мастерах, я говорю, в том числе, и о гениях. И о титанах даже. Сейчас год 2010, и, сами знаете, хотя у нас отмечают Бог знает что, это очень мало пока отмечают, сто лет со дня смерти Толстого. Так Толстой от этой „Маргариты“, простите, бежал в сторону смерти. Пожилой. Другой весьма известный поэт готов был от счастья, которое он испытал от своей „косоглазой Маргариты“, отправится на Черную речку, и, в общем, почти искать эту пулю. Во всяком случае, ну просто, понимаете, как правило, ну, не дается это. Это чрезвычайно редко дается. Людям талантливым мастерам, особенно, которые работают в литературе. У них, как правило, это очень редко бывает. Говорят, что у Достоевского была такая жена, которая… Он ее очень сильно любил, и она его безумно любила. Это, во всяком случае, можно судить по тем мемуарам, которые она оставила. Но, учитывая, что в этот же момент, у него были другие увлечения, эти были роковые женщины, которые отразились в его романах и пропитали вот это вот… Две женщины, которые все время терзают и князя Мышкина в „Идиоте“. Которые рвут на части, сводят с ума Ивана…

Берлин: Так, кто из них был его Маргаритой? Как Вы думаете? Та, которая была с ним ежедневно? И любила его и он ее, вроде бы, да? Или те самые? Благодаря котором, вот, Настасья Филипповна появилась?

Вяземский: Вы генерала Кобаладзе знаете?

Берлин: Да.

Вяземский: Генерал Кобаладзе на моей программе, давно это, правда, было, один раз не удержался и даже из ареопага, он как раз сидел судьей, вопрос шел о Пушкине и о его Маргарите и он сказал: „Ну, так это его муза!“ И Раевская, молодая Раевская еще в период первой ссылки, она как раз очень точно сказала: „Он все время был влюблен! Но у него была одна единственная любимая женщина, это была его Муза!“

Берлин: Вот так мне понятно.

Вяземский: Но у Булгакова Елена Сергеевна, судя по всему, действительно была его Маргаритой, действительно ему близкой. Правда, это была третья жена.

Берлин: Ну, так это, понимаете, ты не знаешь, когда ты найдешь…

Вяземский: Вот моя жена Таня, это, безусловно Маргарита. Правда, я не Мастер.

Берлин: Вы Мастер, Юрий Павлович.

Вяземский: Я профессор.

Берлин: Вы понимаете, Вы — Мастер, и мне хотелось бы, чтобы Вы поняли. Вы — Мастер!

Вяземский: Я профессор Иван Бездомный.

Берлин: Вы, действительно, Мастер. И Вам огромное спасибо за всё, что Вы делаете! Это, правда, так! И дай Бог, чтобы только эта передача была, чтобы была кафедра…

Вяземский: „Ну-ну!“, — сказал кот Бегемот“.

Берлин: Чтобы кафедра была обязательно, потому что, кто знает, может быть придет такое время, когда мировая литература уже не будет так актуальна. Нет? Думаете, нет? Такого не может быть?

Вяземский: „Не извольте тревожиться, Маргарита! Такого времени никогда не настанет“, — ответил странный профессор».

Берлин: Всё, тогда я спокойна до тех пор, пока там заведующий кафедрой Вы. Тут я абсолютно спокойна. У меня к Вам просьба. Юрий Павлович, вот, учитывая, что наша аудитория особенная, люди по разным причинам, оказались далеко от России. Да? По-разному сложилась их жизнь.

Вяземский: У меня две дочки, как раз. Одна в Лондоне, замужем за англичанином. А другая недавно мне родила Андре Лупо Жерьерона. Это Женева. То есть, у меня внук швейцарец. Она, естественно, до мозга костей русская. Такая же, как я. То есть, в нас намешано, там, шестнадцать кровей просто… Я, может быть, неправильную вещь скажу. Но для меня русский человек — это тот, который думает по-русски, живет по-русски, и для которого Россия у него в сердце.

Берлин: Ну, вот и всё. Но, честно вам скажу, дорогие друзья, прощаться мне не хочется, так бывает не всегда, не каждый выпуск. Огромное Вам спасибо, я еще раз повторю, спасибо Вам за все, что Вы делаете. В институте… Я Вам говорю это, знаете почему? Потому что те, кто нас слышат, Вам не могут сказать! Вот так построен эфир. Поэтому, я Вам говорю за них. Пусть книги выходят, пусть ребята приезжают к Вам из самых разных… Вот, знаете, очень хорошо, что из ближнего зарубежья. Кстати, сейчас они слушают. Можно приезжать?

Вяземский: Нужно, нужно, с большим удовольствием! У нас, кстати, был такой опыт, из Греции мальчик, из Салоник у нас был.

Берлин: Это уже дальнее. А ближнее?

Вяземский: А! Ближнее! Простите, я перепутал, потому что для меня Греция тоже ближнее. Для меня дальнее — Австралия. Нет, ближнее, конечно, это для нас большая радость. Особенно у нас хорошо происходит, вот, с Белоруссией. Потому что белорусы как приезжают, они, как правило, выигрывают.

Берлин: Ну, что ж, дорогие друзья, вот на этом все. Мы прощаемся с Вами ровно на неделю. Сегодня у нас в гостях был философ, писатель, профессор, заведующий кафедрой мировой литературы и культуры факультета международной журналистики Московского Государственного Института Международных Отношений Юрий Павлович Вяземский. Мы прощаемся с Вами ровно на одну неделю. Всего доброго, будьте здоровы.

Ведущая программы — Диана БЕРЛИН


Распечатать страницу