Как озарение открыло путь к Хельсинкскому акту
Классический путь решения возникающих в дипломатической практике проблем может состоять из суммы хорошо известных операций. Нужно собрать побольше информации, проверить и перепроверить ее, затем как можно глубже ее проанализировать. Спрогнозировать возможное развитие событий. На основании всего этого рассчитать один или несколько вариантов действий и… действовать. Вопрос только в том, охватывает ли это всю сложность обстоятельств, с которыми приходится сталкиваться дипломату? Думается, что ответ будет отрицательным. Что же тогда? Посмотрим, что на этот счет пишет такой корифей дипломатии как Андрей Андреевич Громыко.
«На любой встрече, — читаем мы, — многосторонней или
двусторонней, играет свою роль и такой старый, незримо присутствующий
„советник“, как политическая интуиция. А ее нельзя облечь
ни в какие строгие формулы. Профессиональная подготовка
и опыт — друзья интуиции.
В известном смысле это качество является таинственным, подобным тому,
которое присутствует в работе, скажем, художника или человека,
занимающегося любой другой творческой деятельностью. Казалось бы, люди
одной творческой профессии делают в определенном смысле одно
и то же: рисуют, ваяют, пишут, а результаты у них
получаются разные. У одного — заслуживающие восхищения,
у другого — „не ахти“. А то и скверные».
В словаре русского языка насчет интуиции сказано: «Безотчетное, стихийное, непосредственное чувство, основанное на предшествующем опыте и подсказывающее правильное понимание».
Казалось бы, остается после этого рассказать, как ее, интуицию,
применять, и это оружие дипломата можно будет пускать, как говорится,
на поток. Но тут может возникнуть загвоздка, потому что даже люди,
познавшие блага интуиции, скорее всего, о своем опыте будут говорить
совсем
Дело было в 1975 г. при подготовке Хельсинкского заключительного
акта. Проект документа готовился в Женеве, и последней
из крупных проблем, стоявших на пути его одобрения перед передачей
на подпись руководителям
Суть дела заключалась в том, что в конце марта 1975 г.,
то есть когда после почти двухлетней работы подготовка проекта
Заключительного акта в Женеве была близка к завершению, делегация
Турции поставила под сомнение правомочность кипрской делегации представлять
Республику Кипр на совещании. Свою позицию Турция аргументировала тем, что
эта делегация представляет не государство Кипр, а только греческую
общину. Из такой посылки делался вывод, что нельзя обойти молчанием
серьезную проблему возможного незаконного участия руководителей греческой
Диспозиция, таким образом, была развернута. Речь шла о том, что Турция будет возражать против участия президента Кипра архиепископа Макариоса в работе третьего, основного, этапа совещания в Хельсинки, и этот вопрос Анкара предлагала рассмотреть и принять по нему решение до окончания женевского этапа, ставя в зависимость от этого одобрение проекта Заключительного акта. Вместе с тем Макариос твердо решил участвовать в работе встречи в Хельсинки лично. Делегация Греции со всей энергией поддерживала Кипр.
Кости, как говорится, были брошены. Совещание оказалось в деликатном
положении. Конфликт нарастал и принимал затяжной характер. Без жарких
схваток по этой проблеме не обходилось ни одно серьезное
обсуждение, связанное с окончанием совещания. Причем каждая из сторон
стремилась к принятию совещанием решения в ее пользу,
но ни одна из попыток сформулировать
Наша делегация исходила из принципиальной позиции Советского Союза
в пользу территориальной целостности и независимости Кипра, поддержки
его законного правительства. Вопрос о представительстве Кипра
мы считали искусственным, полагая, что его должно было решать само
правительство Кипра. Позицию свою мы не скрывали, но стоило нам
сказать хоть слово в этих дискуссиях, как число участвовавших в них
незамедлительно расширялось за счет представителей
Напряжение достигло высшего пика, когда в ночь с 21 на 22 июля кресло председателя заседания занял автор данной работы. Мы вновь в который раз оказались лицом к лицу с кипрским вопросом. Время — далеко за полночь. Усталость делегаций очевидна. Но дискуссия вокруг этой проблемы вспыхивает с той же силой, как десять, двадцать, множество раз до этого.
Представитель Турции… Представитель Кипра… Представитель Греции…
Хорошо, если
Скорее всего, в той тишине, которая последует за схваткой, взоры
всех устремятся на председателя, ожидая, что, может быть, избавление
придет от него. Но у меня нет никаких заготовок. Потому что
ни наша делегация, никто другой так и не смогли придумать
ничего, дающего выход. Я жадно вслушиваюсь в перебранку делегатов
в расчете уловить хоть
И вот наступает тишина. Оглядываю зал. Никто больше не просит
слова. Предложений тоже нет. Объявить перерыв? Скажем, минут на тридцать.
Но на часах начало четвертого утра. Делать подобное предложение
в таких условиях было бы обоснованно только тогда, когда есть
надежда, что перерыв
Пододвигаю микрофон.
(Видимо, в этот момент и вступает в действие интуиция.)
Говорю:
— Уважаемые коллеги. Все вы слышали всё, что здесь только что было
сказано.
Пауза. Тишина. Кто же с этим не согласится?
Эта фраза становится как бы констатирующей частью решения.
Продолжаю:
— Предлагаю перейти к следующему пункту повестки дня.
Это, как предполагается, должно стать резолютивной частью решения. Дело в том, что принятие в подобных условиях решения о переходе к следующему вопросу означает, что рассматриваемый вопрос повестки дня (в данном случае кипрский) совещание считает исчерпанным и закрывает его.
Председательский молоток уже занесен на виду у всех.
Я опускаю его через несколько секунд, потребовавшихся для того, чтобы мои слова были переведены синхронными переводчиками.
Полная тишина в зале сменяется нарастающим шумом. Застывшие было делегаты приходят в движение.
Я еще в напряжении. Нет ли поднятой руки с протестом против такого решения, вернее, против такой развязки остроконфликтной ситуации, не оспаривает ли кто, что консенсус был и решение принято?
Нет, гул в зале — это гул одобрения. Решение принято! Решение
устное, не формализованное в
Что оно означало, это решение? Прежде всего то, что попытки Турции помешать поездке законного руководителя Кипра в Хельсинки для подписания Заключительного акта были отклонены. Путь в Хельсинки для архиепископа Макариуса был открыт. Крайне важным было и то, что тем самым решен последний спорный вопрос, и последнее препятствие к принятию проекта Хельсинкского Заключительного акта устранено. Воспользовавшись этим, я сразу же предложил одобрить документ и тем самым открыть путь в Хельсинки политическим руководителям государств — участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.
Таким образом, интуиция, то есть то самое безотчетное чувство, способное подсказывать правильное решение, или, применяя терминологию Громыко, «незримо присутствующий „советник“» — сработала.
Выходим из зала заседаний в фойе. То самое, где в течение стольких дней и ночей нас встречали многочисленные журналисты, жаждавшие сенсации, то есть долгожданной новости о завершении подготовительного этапа совещания и одобрении проекта Заключительного акта. Там пусто. Совсем разуверились. Потеряли надежду. Даже самые стойкие и прозорливые не думали, что эта ночь может стать последней в столь длительном и изнурительном дипломатическом состязании.
Но нет. Вот
— Ну как, Юрий Владимирович, когда следующее заседание?
Это наш! Женевский корреспондент агентства ТАСС. Он оказался самым упорным
в мире! Какой молодец!
— Все кончилось, — отвечаю. — Теперь надо ехать
в Хельсинки.
Не верит. Неуверенно уточняет:
— И об этом можно сообщить?
— Конечно, сообщайте. Я еду писать телеграмму в Москву.
Журналист исчезает. Итак, телеграфное агентство нашей страны оказалось не только первым, но и единственным обладателем информации, которая интересовала весь мир. В этой связи мне рассказали позже следующее. Мы уже знаем: высшее руководство вестей из Женевы ждало с нетерпением. Поэтому, как только сообщение ТАСС поступило в столицу, его немедленно доложили руководителю агентства с вопросом, как им распорядиться. Это означало прежде всего — как доложить Брежневу, ну и, конечно, передавать ли на весь мир. Последовал вопрос: что сообщают другие агентства? Проверили. Оказалось — ничего.
— Так что же, есть только сообщение ТАСС?
— Да, только это.
Случай был столь необычным, что последовало указание: проверить в МИДе правильность информации. Действовать только после этого. Но это к слову. Женевский корреспондент ТАСС был награжден орденом.
Вернемся, однако, в Женеву. Быстро попрощавшись с коллегами, мы спешим в представительство. Шифровальщик обычно ждал возвращения делегации. Я написал краткую телеграмму: 21 июля в 3 часа 45 минут второй этап Общеевропейского совещания завершил свою работу. Подумав, добавил: под председательством делегации СССР. Какую же поставить подпись? Формально руководство делегацией уже поручено мне, но Анатолий Гаврилович Ковалев еще в Женеве. Будить его не хотелось. Зачем? Поставил подпись: А. Ковалев. Сказал, чтобы отправили немедленно.
Захваченный с заседания председательский молоток остался лежать на столе рабочего кабинета.
Утром нам предстояло проводить Ковалева в аэропорту, а пока мы отправились к себе передохнуть.
Я, конечно, не мог предполагать, что всего через несколько часов достигнутые столь необычным путем ночные договоренности будут подвергнуты серьезнейшему испытанию на прочность. Произошло это так.
За завтраком я рассказал Ковалеву о нашей бурной ночи. Вижу, что это произвело на него очень сильное впечатление. Однако от оценок он воздержался. Почему? Это стало ясно через несколько лет, когда в своих воспоминаниях Ковалев сделал попытку подретушировать историю и написал, будто то самое заседание, о котором я ему говорил утром 21 июля, проходило не под нашим председательством, а под председательством… Швейцарии?! Зачем же так? Но ведь проспал! Проспал звездный час одобрения проекта Заключительного акта. Впрочем, проспал ли?
Разве можно с уверенностью сказать, что, окажись он в ту ночь на председательском кресле, его тоже посетила бы интуиция?..
Итак, после завтрака, проводив Ковалева в Москву, все мы, члены делегации, прямо из аэропорта заехали в представительство. Нам оставалось сделать в Женеве совсем немного: отправить телеграмму с более развернутым, чем это было сделано мною ночью, изложением последних событий, собраться, дождаться спецсамолета, который должен был прибыть за нами, и, как говорится, снять лагерь. По дороге из аэропорта я обратил внимание на то, что, оказывается, стояла превосходная летняя погода и, как мне казалось, можно было, наконец, расслабиться.
Однако, едва члены делегации расселись за столом, как заговорил Лев Менделевич. О прошедшей ночи и баталии вокруг кипрского вопроса.
— Чем больше я думаю, — заявил он, обращаясь ко мне, — тем больше утверждаюсь во мнении, что в итоге вчерашнего обсуждения можно было найти и провести решение, в большей степени благоприятствующее Кипру.
Вот так сюрприз! Женевский этап совещания окончен, проект Заключительного
акта одобрен. В столицах несомненное удовлетворение. Об этом через
Как быть? Мои коллеги опустили головы. Отвечать надлежит мне. Председателем
был я и за главу делегации СССР остался я. Деваться некуда.
Но что ответить?
Можно было сказать, что успех совещания даст столь положительный эффект, что
это сгладит сложности всех проблем, в том числе и кипрской.
Но это Лев Исаакович знает и сам.
Или сказать, что мы же все, в том числе и вы, Лев Исаакович,
были там вместе. Что же
Но это значило бы открыто высказать сомнение в искренности
Менделевича, заявить о подозрении в том, что, ставя этот вопрос,
он ищет
— Хорошо, — говорю. — Заседание позади, и совещание
закрыто. Но одна зацепка для продолжения действий здесь, в Женеве,
Поясняю.
— Она, эта зацепка, в том, что я, как председатель заседания, еще
не подписал его протокол.
Действительно, практика предусматривала такую формальность, как подписание председателем протокола заседания. Это была именно формальность, так как в протокол вносился минимум сведений о заседании и его решениях и, насколько я помню, никогда никаких проблем с этой операцией на совещании не возникало. Да об этом правиле мало кто вообще и помнил. Но в то же время, говоря строго юридически, до тех пор, пока протокол не подписан, председатель мог ставить вопрос о том, что заседание не закрыто, и поднимать вопрос о его возобновлении до истечения срока своих полномочий, то есть до полуночи, когда происходила смена председателей.
— Так вот, — продолжаю я, — опираясь на эту
формальность, я могу постараться возобновить заседание
Я вижу, что этот разговор рассеял усталость моих коллег.
— Для этого, Лев Исаакович, я предлагаю вам срочно встретиться с главой кипрской делегации заместителем министра иностранных дел Кипра Мавроматисом. Один на один. У вас с ним прекрасные доверительные отношения. Выясните у него, чего бы он хотел добиться. Дайте обещание, что наша делегация сделает все, чтобы помочь достичь того, чего он пожелает в сложившейся ситуации. Я же назначу на несколько более поздний час встречу с главой делегации Турции, послом Бенлером (у меня с ним были хорошие отношения) с тем, чтобы еще до заседания, которое я постараюсь возобновить, обсудить возможные варианты.
Дерзкий это был ход. Подобный внезапному удару фехтовальщика, не без риска для него самого. Но другого выхода не было. Я предложил членам делегации высказаться по предложенному плану. Все согласились. Мы разошлись в ожидании новостей после разговора Менделевича с Мавроматисом. Заключительную телеграмму, стало быть, писать было рановато.
Прошла пара долгих часов. Наконец, последовал сигнал: Мавроматис,
приглашенный Менделевичем к нам в представительство, уехал.
Мы снова все вместе в кабинете. Все внимание к тому, что скажет
Лев Исаакович. Он смущен.
— Мы говорили откровенно, — произносит он подавленным
голосом, — с разных сторон анализировали обстановку. Говорили долго.
Мавроматис сказал в завершение: «Исход вчерашнего заседания —
наилучший из всех вариантов для Кипра, и ничего другого делать больше
не следует».
Мудрый человек Мавроматис! Я даю отбой встрече с послом Турции.
Гора с плеч!
Подсказанное интуицией решение экзамен выдержало!
Я отправляю телеграмму в Москву, не отягощая ее подробностями. Расходимся. Время запаковать и памятный председательский молоток. Но куда он запропастился? Не могу найти. Спрашиваю нашего ответственного секретаря, не видел ли он его. Тот, смешавшись, приносит молоток из своего кабинета. Сконфуженно объясняет, что, дескать, у него были свои планы насчет этого сувенира. Все бывает. Молоток этот долго пылился в моем кабинете и вызывал немалое любопытство внука, который норовил использовать его по прямому, как он думал, назначению: забить им гвоздь. Сейчас этот деревянный молоток хранится в музее Министерства иностранных дел.
Самолет уносит нас на родину.
Думается, что о таинствах интуиции наука сказала еще не все. Однако представляется бесспорным, что для дипломатического искусства, как, видимо, и для любого другого, это качество ума — не только эффективное оружие, но и путь к вдохновению.
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.